А какие погромы тут устраивались! Однако, в отличие от большинства мест, не воровства ради, это уж потом, после разрушения местные крестьяне-никониане подбирали все подряд, чтобы не пропадать добру, а из-за опасности конкуренции с не менее предприимчивым соседом, и особенно – после объявления свобод в тысяча девятьсот пятом году. Выход с кольями на жида, погром лавок и домов имел здесь скорее практический, а не магический характер, и убито было не так уж и много.
Но Антихрист не медлил, опять подскакал, вгрызся, и начались мытарства. Раскулачивание, продразверстка, красный террор, унизительный голод, расстрелы, тюрьмы, ссылка… Каждый знал этот сценарий вытряхивания памяти и достоинства с той или с другой стороны. А иногда даже с обеих. Так что все, что из прошлого, стало затягиваться ряской. Болтушка пропаганды была похлеще фосфорных паров, тем более, серый-то фосфор потом заменили на менее злостный красненький, а кроваво-красный стиль эпохи к середине века, наоборот, поблек, и повсюду расстилался теперь радужно-серый цвет нового быта.
Мать и отец в церковь не ходили, хотя мать на домашнюю икону в доме родителей по привычке и крестилась, но бабушка втайне от Олиного отца и даже деда, который ни к какой официальной церкви себя не причислял, возила изредка егозу на автобусе в один из соседних городков взглянуть на красоту, постоять у порога благодати. Рано утром по воскресеньям она надевала на нее восьмиугольный медный крестик, и Оля радовалась, что будет снова дорога из окна автобуса, тихое пение и запах тоненьких свечей.
«Господи, благослови», – открывала бабка заслонку в печи, в которой часто отсиживался бес. Однажды совсем маленькая Оля видела его. Двухголовое, четвероногое голое чудище, приняв образ бородатого отца и одновременно простоволосой матери, как меха баяна, рычало и двигалось у них дома на кровати.
А в доме у бабки с дедом бесу воли не давали, и из печи вместо него появлялись глиняные кастрюли с борщом и буханки хлеба на хмельной закваске,
Перед едой читали молитву и ели в молчании. Крошки застревали в дедовой белой бороде, и он жевал, не стряхивая их, никого не замечая. Дед давно готовился к великой брани с Антихристом, хотя уже было непонятно, из какого угла он может вылезти.
Наличие деда было редкостью. Почти ни у кого дедов не было. Олин дед, как и многие другие, на год ушел в партизаны, был ранен в ногу, а после войны снова стал мастерить сани и оглобли. Несмотря на полное перетряхивание обычаев и равнодушие к ним младшего поколения, у него все еще была своя посуда и кружка для посторонних обливанцев, одним из которых, кстати, был и отец Оли. Другими же, как ни странно, – сама Оля, а также ее мать, к скорби родителей не спрашивавшая благословения у отца не то что на подойку, но и на важнейшие дела. Не спросила она его и на замужество, которого ей, конечно бы, не дали. Бывший детдомовский был направлен к ним после путевки на целину прямехонько мохнатым, и любимица-дочь среди тотального падения не устояла, рухнув мягкой душой и симпатичным телом. Но порвать с дитем, которых у него из восьми осталось всего-то трое не тронутых войной младших, не было духу, ведь на нем, большаке, в первую очередь и лежала вина за все их пороки. Так и продолжали жить, поселив молодых в дом погибшего брата. Идти было недалеко, даже огород у них был общий, как и коза Милка, две свиньи и курицы (белые и черные) с петухом.
Отец, который тоже носил бороду, но просто так, уезжал каждое утро на выпускающем струю теплой вони маленьком автобусе в другой поселок на спичечную фабрику, и Оля махала ему из облака черного газа. После работы он чинил соседям велосипеды, часы и даже радио. Он не терпел попов, а также поповцев, беспоповцев и беглопоповцев и запрещал матери носить платок, потому что любил смотреть на ее волосы, а если что, и хватить за косу. Он тоже был из этих краев, хотя после войны и стал детдомовцем. Его отца расстреляли за вредительство, а матери дали десять лет лагерей. Она так никогда и не вернулась.
