Когда погиб Ванечка, Оля уже умела писать. И женщины, чтоб больше не стенали, и Ванин отец, один из братьев матери, чтоб не смотрел в одну точку, ожидая, что оттуда выйдет сынок, получили от Ванечки записку. Двоюродный братик провалился под лед, и она запомнила, как из воды он смотрел на нее голубым светом. Бабушка, может, и не поверила, но спрятала письмо среди ценного, а отец ее наказал, и пришлось второй раз убить Ванечку. Через нее он получал жизнь, но теперь ему больше нельзя было разговаривать во весь голос, и Ваня в молчании остался жить на острове, в тайном граде свободы, о котором рассказывала прабабушка. Ей было всего семьдесят два, когда родилась Оля, и за двенадцать лет до своей смерти она успела очертить перед правнучкой другой мир, в который та потом продолжала заходить запросто всю последующую жизнь. Рассказывала она и про странников, что когда-то бродили по дорогам, пели молитвы и не принимали на подаяние ничего, кроме хлеба. Одевались в лохмотья и за стол не садились с другими, будь они даже их странноприимцами. Прабабушка сперва хлопотала по дому, а потом пересела тихонько напевать, бормотать и молиться на печи или у крыльца. А бабушка раньше работала на текстильной фабрике, теперь же, кроме госфермы, занималась домом, огородом и за трудодни сажала деревья в Лесхозе. В детстве Оля думала, что она никогда не спит, потому что просто никогда не видела ее спящей. Жизнь в ней загадочно таилась, поблескивала, словно вода в их колодцах – черпаешь, черпаешь, глянешь, а на другой день она на том же уровне, что и была. Хотя вверх никогда не поднималась. С васильковыми глазами, толстой, даже еще почти не седой пшеничной косой, которую укладывала плетеной корзиной на макушке, прикрывая неизменным платком, бабушка была устойчивой субстанцией, всегда равной себе. Не раз она гордо выходила с хлыстом на покрашенное в изумруд, вырезанное кружевом крыльцо, если Оля задерживалась после школы или когда притащила в подоле наворованных из колхоза яблок, но только один раз отлупила по-настоящему.
Исполосованные ноги и руки саднили дня три. Тогда, довольная, она соскочила с Петькиного велика. Несла из гостей шоколадные конфеты, даже чуть ли не
Терпение Оли лопнуло. Ей надоела война, которую бабка с дедом вели против обливанцев. Конфеты были совсем не им, никогда не снисходившим угоститься, а любимым папе с мамой. Не говоря ни слова, она обошла бабкин дом, поднялась на другое крыльцо и скрылась в своем.
Только через неделю, в субботу, когда все были дома, дед зашел к ним и, поискав взглядом икону, как будто не знал, что вместо нее висит красивый китайский журавль, двуперстно перекрестился, прикрыв глаза.
– За то и получила, дереза, – оглаживая бороду, объяснил он извинительно, – лучше б по чердакам шастала. Чтоб больше тебя с этим непотребным отроком не видели. Он внук полицая, и весь его род на корню прогнил.
– Чтоб больше тебя с ним не видели, позорище, – ахнула мать, а отец, как всегда переча деду, выразил уверенность, что его дочь сама справится с выбором друзей-приятелей. Что полицаев давно расстреляли и внуки не ответственны за дедов.
Умение молвить высоким словом было вообще характерно для всей семьи и иногда сильно запутывало. Но несмотря на это, Оля ощутила, что земля, где она на вкус, запах, по имени знала любую травинку, пропитана кровью, возделана ненавистью, засеяна на каждый сантиметр зубами мертвых, которые взрастут однажды, как в сказке, мстителями.
Когда проходили противотанковый ров для обороны рядом с бывшей машинно-тракторной станцией, бабушка всегда крестилась, а иногда даже ни с того ни с сего начинала всплакивать. Подслушивая, Оля узнала, что для обороны ров совсем не пригодился, зато кое-как пришелся могилой для четырехсот иногда даже еще не до конца мертвых людей. «Земля шевелилась, вздымалась, стонала изнутри несколько дней. Снег только на полметра прикрыл их, из него выливались багровые лужицы», – ускорял шаг рассказавший правду отец. Ему тогда было семь, и он ходил в гетто искать подружку Раечку, пытаясь забросить ей еду и записочки со своими каракулями и картинками через забор. Но никто ему никогда не ответил. Населению было запрещено разговаривать с
