Судя по тому, как мужчина переминался с ноги на ногу, он был чем-то сильно обеспокоен.
– Да, конечно, спрашивайте.
– Ваш препарат…
Хёсон молча слушала. Она чувствовала, что нужно позволить мужчине договорить до конца.
– Если принимать это лекарство… Можно ли человека, которого сильно ненавидишь… нет, не полюбить… но хотя бы простить?
Хёсон чуть было не ойкнула от удивления. Впервые за все месяцы работы ей задали такой вопрос.
– Разумеется! Такое возможно. Любовь – это желание открыть свою душу другому человеку. Вы оставляете в своей душе место, чтобы принять его таким, какой он есть. Только после этого исчезает ненависть и приходит прощение, – пока Хёсон раздумывала, как ответить, в их диалог влезла мадам Хан.
Хёсон готова была вылить на мать поток ругательств, которые она когда-то записывала в своем дневнике.
Слова мадам Хан, видимо, вселили в мужчину уверенность – он вытер платком пот со лба и спросил, могут ли они выслушать его историю. На лице гостя лежала глубокая тень разочарования и грусти. Хёсон пригласила его в кабинет, усадила в кресло и все-таки налила в гостевую кружку чая.
Меж тем мадам Хан вышла на улицу и подошла к женщине, которая продолжала ходить кругами вокруг аптеки. Со спины мать выглядела старше своих лет. Хёсон вдруг вспомнила, как та надела очки с толстыми линзами, чтобы прочитать записку. Мадам Хан, несомненно, начала стареть.
– У меня был сын.
Дыхание перехватило. Мысли о нем вызывали у Сандо мучительную боль, будто грудь разрывало на мелкие кусочки. Когда его разум не был затуманен алкоголем, Сандо не осмеливался говорить о сыне. Он не мог произносить его имя, однако если это делал кто-то другой, мужчина чувствовал странное утешение. Понимание того, что кто-то помнит о его мальчике, которого больше нет в этом мире, заставляло сердце биться вновь. То же чувство он испытал и тогда, когда имя сына произнес отец той девчонки.
Сандо откинулся на спинку кресла и отпил теплого чая.
– Как звали вашего сына?
Отрадно, что она не спросила про возраст. Обычно, когда люди узнавали о его мальчике, кто-то обязательно этим интересовался. Еще хотели знать, в каком классе он учился. Такие вопросы приводили Сандо в замешательство. Он помнил, сколько лет было сыну, когда он ушел из жизни, и продолжал отсчитывать, сколько ему было бы сейчас, останься он рядом; эти вычисления приносили такую мучительную боль, словно Сандо находился в адском пекле.
– Ким… Чэ… ван, – произнес он, делая паузы, как первоклашка, который только учится читать по слогам.
Имя сына, сказанное собственными устами, вызывало совершенно другие эмоции, нежели когда его произносил кто-то другой. В памяти тут же возникло лицо Чэвана, голос, жесты.
Во рту пересохло, пальцы мелко задрожали. Ему нужно выпить. А был ли Сандо хоть раз трезвым после смерти сына? Все эти месяцы прошли для него как в тумане.
Лицо психотерапевта вдруг побледнело. Хотя, возможно, ему показалось.
– Ч-чэван, да? Красивое имя… Вы можете рассказать о нем, если хотите.
Пространство аптеки наполняла тихая музыка. Интересно, что это за композиция? Постепенно благодаря мелодии Сандо расслабился, хотя тело все еще жаждало алкоголя. Музыка и аптека – две несовместимые вещи, оказывается, могут гармонично сочетаться. Странно, но они и правда дополняли друг друга. Лекарства излечивали тело, а музыка – душу.
Апогей кризиса наступил в тот момент, когда Сандо встретился лицом к лицу с родителями той девчонки. Жена просила их не приходить, но они узнали адрес через школу и все же решились заявиться. Мать выглядела довольно пожилой, была старше мужа лет на шесть – на семь. И оказалась страшно болтливой, слова из ее рта лились потоком. Она то и дело извинялась, склоняя голову, и на ходу придумывала какие-то оправдания, чтобы защитить своего ребенка. Рядом с ней в нерешительности стоял муж. Он держался спокойно, но тем не менее чувствовалось, что ему хочется поскорее убежать из их дома куда-нибудь подальше. Наверное, Чэван тоже чувствовал себя так? Когда Сандо думал о сыне, отвернувшемся от всего мира, мечтающем скрыться от всех, нутро горело огнем.
