Место, где обычно проводят публичные экзекуции, находится у Невы, на открытом и грязном пустыре. Когда я прибыл туда, несколько рот гренадер выстроились в линию, и на площадке собралось множество местных жителей. Серьезность их грубых лиц наряду со свирепыми лицами казаков и суровой мрачностью полицейских передавали столпившимся людям большее выражение ужаса, чем бывает у шумной толпы под виселицами в Центральном уголовном суде Лондона.
Наказание назначили на десять часов утра. Но до того как преступника привезли на место наказания, прошло еще более часа. Это был крепкий миловидный человек со светлыми усами и бородой; ни одна черта в его лице не говорила о том, что он способен не только на убийство, но даже на менее ужасные преступления. Если бы меня попросили выразить свое мнение об этом человеке по его лицу, я бы сказал, что все в нем добродушно и безобидно. Но я не физиономист.
В сопровождении полицейских несчастный прошел по улицам, чтобы показаться людям и потрясти их ужасом своей вины. Когда процессия прибыла, войска встали в круг, и начались непосредственные приготовления к экзекуции. Была прочитана бумага на русском языке, в которой, очевидно, содержалось описание его преступления и приговор; с преступника быстро сняли одежду, оставив только нижние штаны. В центре этой молчащей группы (эта тишина действительно внушала страх) стояла деревянная колода почти три фута высотой с тремя выемками наверху для шеи и рук. Полностью приготовившись к этому страшному наказанию, несчастный крестился, истово повторяя: «Господи помилуй». Палач положил его грудью на доску, крепко привязав его к ней за шею и кисти рук, оставив веревку под сгибами обоих колен. Таким образом он наклонил его вперед, страшный момент наступил. Раздался первый удар. Промежутки между ударами были несколько секунд, и во время первых десяти или двенадцати страдалец жутко кричал. Но вскоре он обмяк и ослаб, крик превратился в стон, и через несколько секунд не было слышно ничего, кроме кровавых всплесков кнута по бесчувственному телу наказуемого. О! Если Бог так наказывает, кто может выстоять перед его судом? Я думаю, если бы сострадательный Александр видел это, это было бы последним проявлением такого ужасного наказания.
После того как жестокие удары продолжались целый час (он получил более двухсот), офицер, возглавлявший полицейских, дал сигнал, и преступника немного приподняли над колодой. Ни малейшего признака жизни не осталось; действительно, все длилось так долго, что во время половины ударов он упал так низко, как позволяли перевязи, к которым он был привязан. Палач взял бледное и почти безжизненное тело за бороду, в то время как его помощник держал инструмент, похожий на щетку с железными зубцами, и, недолго подержав ее под его виском, ударил по нему с необычайной силой, вонзив ее острые зубцы в тело. То же он сделал с другим виском и лбом. Части, проколотые таким образом, посыпали порохом, что должно было стать несмываемым знаком наказания, если бы страдалец остался в живых.
Вы можете полагать, что суровость истощила все свои проявления, что правосудие было утолено. Но нет, оставалось еще одно наказание: вырывание ноздрей. Щипцы для подобных наказаний – нечто похожее на чудовищные щипцы для завивки – изуродовали нос того, кого я считал мертвым (и действительно, я еле выдержал последнюю часть этого зрелища; исполнитель этого жуткого приговора с помощью своего товарища действовал способом более потрясающим, чем это можно описать). Боль от этой последней пытки вернула чувство бесчувственному телу. Таким же, как мой ужас, когда я увидел, как скорчилось от боли бедное искалеченное существо, было мое изумление, когда, отвязанный, он встал с помощью мужчин и пошел к телеге, готовой везти его обратно в тюрьму! Оттуда, если он не умрет, его должны были немедленно отправить в Сибирь, на пожизненную каторгу. Его потерянные силы, казалось, возвращались с каждым мгновением; и он сидел в телеге почти прямо, накрывшись своим кафтаном, который он сам придерживал на плече, спокойно беседуя с теми, кто его сопровождал.
Настолько я понял, его приговор был «безжалостно высечь кнутом». Конечно, в подобных случаях в живых оставались немногие; а если и оставались, то, желая им помочь, их умерщвляли, и смерть освобождала их от дальнейших страданий. Такой же была судьба тех несчастных, которые умирали на следующий день, пройдя первую станцию к месту своей ссылки.
Я не могу подробно рассказать, какое воздействие этот вид наказания имеет на людей. Сейчас они очень редки; и, каким бы ни был ужас, который они вызывают, я не считаю, что это действенные предупредительные меры, потому что в разных частях города случаются убийства, которые не удается раскрыть.
