Он вернулся в Грузино в подавленном состоянии и все реже выходил из дому. Он часами просиживал один в своем кабинете и за неимением других партнеров играл по вечерам в бостон с собственными слугами. В 1833 г. огромный монумент Александру, заказанный пять лет назад, прибыл в Грузино и был установлен напротив церкви. Это был мраморный бюст императора, поддерживаемый тремя грациями; у его подножия с одной стороны был коленопреклоненный русский солдат, держащий щит с гербом Аракчеева, а с другой – фигура, символизирующая освобожденную Европу. «Теперь все сделано, – сказал Аракчеев после церемонии открытия памятника, – и я могу предстать перед императором Александром с рапортом». В том же году он положил на счет в банке 50 тысяч рублей, которые в столетнюю годовщину смерти Александра должны быть присуждены историку, написавшему к этой дате лучшую историю жизни и царствования императора.
Аракчеев только один раз появился в обществе. В начале 30-х годов император решил основать губернские кадетские корпуса, но из-за недостатка средств этот проект не был завершен во многих губерниях, включая Новгородскую. В 1833 г. Аракчеев со своим обычным великодушием ко всему, что было дорого его сердцу, пожертвовал 300 тысяч рублей на основание этих корпусов. Его тепло отблагодарили и в следующем году пригласили 15 марта на торжественное открытие корпусов.
Он принял приглашение неохотно. Любой выезд из Грузина требовал от него больших усилий; и, так как долгое время его никто не навещал, он не чувствовал себя обязанным беспокоить себя ради других. Действительно, незадолго до того, как он отправился на церемонию открытия, у него произошла стычка с одним из многих офицеров, которые решили, что о нем удобнее забыть. Однажды в полдень в начале марта, когда Аракчеев сидел в Грузине со своим соседом, объявили о прибытии Клейнмихеля, который был обязан своей карьерой Аракчееву, но не соизволил за много лет ни разу его навестить. Клейнмихель вошел в комнату в некотором смущении и холодно сказал, что император распорядился, чтобы он вернул документ с подписью Александра, о котором говорилось в переписке. За несколько лет до этого, когда Аракчеев еще был в силе, Клейнмихель однажды пришел к нему и застал его пьющим ромашковый чай, который прописал ему доктор. «Не хотите ли чашечку чаю за компанию?» – спросил его Аракчеев, и Клейнмихель с живостью принял предложение. Теперь Аракчеев прищурился и, оглядев Клейнмихеля с головы до ног, внезапно спросил: «Не хотите ли чашечку ромашкового чая, друг мой?» – «Я пришел не шутить с вашей светлостью», – раздраженно ответил Клейнмихель. «Хорошо, сударь, – сказал Аракчеев, внезапно встряхнувшись, – я тоже не шучу с вами, когда прошу вас передать императору, что я не доверяю вам этот документ, но что я буду иметь честь лично вручить документ его высочеству великому князю Михаилу Павловичу, когда через несколько дней увижу его на открытии Новгородского кадетского корпуса». И он коротко кивнул Клейнмихелю в знак того, что отпускает его[186].
Появление Аракчеева на церемонии открытия произвело что-то вроде сенсации. Не прошло и десяти лет со времени его отставки, но он уже казался фигурой из далекого прошлого. Великий князь Михаил, веселый младший брат императора, прибыл за день до церемонии; он поддержал мальчиков, подбрасывавших его в воздух, а потом, как вспоминал впоследствии один из кадет, сказал: «Сегодня вы можете вести себя со мной как вам угодно, но завтра к вам в гости приедет строгий старик, который не любит шутить, так что я прошу вас следить, чтобы во всем был соблюден порядок».
На следующий день приехал Аракчеев, одетый в форму своего полка, без орденов, но с миниатюрным портретом Александра на шее. За церковной службой последовал банкет, во время которого великий князь уделил ему много внимания. В какой-то момент Михаил громко спросил его: «Могу ли я, как ваш ближайший сосед, просить вас почаще навещать корпуса и настаивать на том, чтобы кадет как можно лучше кормили?» – «Боюсь, ваше высочество, что мои визиты могут оказаться нежелательными, – печально ответил Аракчеев. – Когда я был попечителем военных кантонистов, их всегда отлично кормили, потому что, если щи были плохи, я всегда приказывал, чтобы содержимое котла выливали на голову управляющего». Никто не знал, говорил ли он всерьез, но впоследствии, когда кадеты были недовольны кормежкой, они часто напоминали своему управляющему об этой истории[187].
