Лишь через несколько месяцев после того, как за Шумским закрылись ворота Юрьева монастыря, жизнь Аракчеева в Грузине была в последний раз встревожена из внешнего мира. Лето 1831 г. выдалось необычайно сухим и жарким, и серьезная эпидемия холеры, вспыхнувшая на юге России в предыдущем году, теперь надвигалась на север, подобно урагану, оставляя за собой хаос. В начале июля она достигла Санкт-Петербурга, где умирали до трехсот человек в день. Оттуда болезнь распространилась на Новгород и на солдат и крестьян военных поселений. Началась паника, и поселенцы, почему-то уверенные, что офицеры попытались их отравить, внезапно подняли мятеж под Старой Руссой.
Бунт быстро распространялся по новгородским поселениям. Ситуация в поселениях не улучшилась со времени ухода Аракчеева из-за бессердечного отношения администрации к нуждам и чувствам крестьян; Аракчеев всегда старался по возможности защищать права многочисленных староверов, но после его отставки никто об этом не заботился. Когда начался бунт, офицеры под командованием генерала Эйлера проявили нерешительность, и поселенцы вскоре вышли из-под контроля. Это было самое серьезное из всех известных волнений поселенцев; солдаты и крестьяне пришли в ярость, избивали и часто убивали каждого офицера или чиновника, который попадал им в руки. У восстания не было ни лидера, ни какого-либо определенного направления, но оно оправдало страхи тех, кто всегда выступал против поселений; мятежники были вооружены, и, когда в эту губернию привели резервные батальоны из других поселений, они отказывались воевать со своими товарищами.
Вести о бунте встревожили Аракчеева. Ближайшее поселение было всего лишь в тридцати километрах от Грузина, и он знал, что у бунтовщиков может возникнуть желание отомстить ему. Страсти накалялись, и его нервы были на пределе. 20 июля он взял свой экипаж и без предупреждения поехал к другу в Тихвин. На следующий день он поехал в Новгород и спрятался в доме вице-губернатора. Но в Новгороде он не был желанным гостем. Губернатор, которого бунт в его губернии поверг в панику, к неудовольствию Аракчеева, попытался убедить его покинуть город. Аракчеев написал резкое письмо императору: «На второе утро после моего прибытия глава жандармерии полковник Григорьев (который никогда не обращался ко мне раньше) прибыл и начал говорить мне, что ввиду того, что в намерения поселенцев входит убить меня, мое присутствие в Новгороде опасно и что вчера поселенцы хотели перехватить меня по дороге. Я ответил, что если поселенцы собираются убить меня, то гораздо опаснее для меня выехать из города в направлении Москвы. Он сказал, что не думает, будто в этой поездке мне угрожает какая-то опасность. Он потребовал, чтобы я выехал в Тверскую губернию, и настойчиво спрашивал меня, старого человека, где я намерен остановиться»[183].
Какого бы ни был мнения Николай об Аракчееве, он полагал, что подобное обращение недопустимо в отношении старого друга и подданного его брата. Он приказал Чернышеву написать строгий выговор городским властям, а сам ответил Аракчееву. «Я приказал, чтобы о вас позаботились, – писал он. – Я спешу сообщить вам, что в тех пределах, где простирается моя власть, вы будете в безопасности. Я не верю слухам, которые достигли вас, и уверен, что когда вы действительно решите вернуться в Грузино, то сможете проехать через военные поселения, где восстановлен порядок»[184].
К концу июля бунт был подавлен, и, как обычно, последовали жестокие репрессии. Император был обеспокоен их жестокостью и масштабами; это звучало как погребальный звон всему эксперименту с поселениями. Хотя они не были отменены до 1857 г., режим в новгородском поселении изменился с 1831 г., и новых поселений не появилось. Аракчеев ничего не сказал об этом смертельном ударе, нанесенном делу его жизни.
Он оставался в Новгороде до конца месяца, никого не принимал, но по вечерам иногда приглашал доктора Европеуса, который теперь был в отставке, поиграть в бостон. Европеус заметил, что в результате последних событий Аракчеев испытывал напряжение и ему было трудно себя контролировать. Однажды вечером он порвал свое пальто о дверь дома Европеуса и раздраженно воскликнул: «Посмотрите, в каком состоянии находится ваш дом. Последний император взял это пальто собственными руками и отдал его мне на поле битвы. А теперь я порвал это сокровище в вашем доме. Прощайте. Я больше не приеду»[185].
