Нацедив полную, сунул гепарду, юноша заметил, что тот очень любит лакать кровь. Сам же занялся разделкой туши, выпотрошив антилопу, вырезал печень, рванул белыми зубами дымящуюся на морозце, пока ещё полную жизни плоть; потом помыл губы и руки снегом. Подошел Суслик, боднув колено головой, дождался ласки, порылся во внутренностях, лениво что-то пожевал. Ел гепард на удивление мало. Перевернув тушку, Радж на правом боку разглядел след от стрелы, вскользь разодрав шкуру до ребер, наконечник ушел в землю.
Уже мало-мало привычные к повозке жеребцы дожидались его, перебирая копытами, большие головы окутанные парком закуржавели инеем. Обросшие более густой и темной зимней шерстью, кони уже не казались такими золотыми.
Забросил выпотрошенную добычу в повозку, на неё сразу же уселся гепард, чтобы лучше видеть дорогу.
— Ты бы хоть немного пробежался, ленивец.
Суслик в ответ на это лишь сыто зевнул, лошади, в надежде на скорую кормежку, ходко порысили к дому. Добравшись до хижины, парень распряг и протер их, отдав джейрана женщинам; не снимая доспехов, принялся работать шестом. В небе уже догорала, по-зимнему скорая, вечерняя заря.
Жеребцы захрустели ячменем, после тренировки в упряжке Радж обязательно их подкармливал, подвешивая на головы торбы с зерном.
Колесница стояла под навесом, упершись дышлом в снег; в её коробе уже укладывался Суслик, он реально считал повозку своей собственностью, охраняя ночами, спал в кузове или под колесами, в зависимости от погоды.
После зимнего солнцеворота опять обильно повалил снег, добавив заботы пастухам, животным сложнее стало добывать корм. Уставшие овцы вязли в сугробах, не желая идти вперед, под хлесткими порывами ветра сбивались в плотные гурты головами внутрь. Змеящаяся поземка швыряла в лица усталых людей ледяное крошево.
Под круговерть метели, братья подогнали табун к большому стаду Агила, лошади первыми принялись разгребать снег, хватая зубами сухую траву, вслед за ними остатки корма подбирали козы и овцы. В морозные дни, места, где накануне тебеновали животные становились непригодными для пастьбы, снег смерзался и даже лошади не могли разбить его копытами, поэтому табун постоянно двигался вперед, описывая гигантский круг, чтобы к весне вернуться на лучшие пастбища.
Сберегая силы своих жеребцов, Радж прекратил поездки, поставив колесницу на прикол рядом с хижиной. Но свои тренировки продолжил, в сопровождении гепарда бегал в доспехах по степи, отыскивая лучшие пастбища для Рыжего и Золотого, даже придумал расчищать им снег метлой, приделав к боевому посоху связку жестких прутьев. Надобность в охоте пропала, пастухам приходилось резать ослабевших животных.
Иногда выбирался порыбачить на озеро. Прорубив лёд, вместе с местными мальчишками ловил колючих судаков и скользких брюхатых налимов. Суслику неожиданно пришлась по вкусу рыба, особенно жирная налимья печень, довольно облизываясь, гепард косился на лунку — в темной воде медленно кружились стылые льдинки. Радж резко дернул жилку и на присыпанном голубоватым снегом льду, забился, заплясал красноперый подлещик, сверкая чешуёй и разевая в немом крике рот.
Усталое зимнее солнце далеко отбрасывало длинные вечерние тени; по замерзшей глади озера, взъерошив меховую опушку, промчался порыв студеного ветра. Суслик спрятался за широкую спину хозяина.
Но по-настоящему скверно стало, когда внезапно потеплело, а потом стужа вновь сковала мертвящим холодом, оттаявший было снег. Пришло время бескормицы — джуза. Сильные жеребцы жалобно ржали, раня ноги об острую ледяную корку, оставляя кровавые лунки следов в не глубоком замершем снегу, начался массовый падеж скота.
Раскрасневшийся, взопревший Радж упрямо топтал и крушил шестом проклятый наст, освобождая корм для ослабевших Аруши и Хемана, хорошо, что не успел скормить весь ячмень после заездов. Вечерами он протягивал скупыми пригоршнями зерно жадно повизгивающим и толкавшимся жеребцам, бережно собирая упавшие на снег крохи.
Злые ветра конца зимы принесли лютую стужу, колючий мороз кусал лица, в лесу трещали и лопались деревья. Радж с пастухами резали стебли рогоза и камыша, их жены плели озябшими руками завесы, к саманной халупе пристроили времянку, загоняя туда на ночь жеребцов. Укрытые от ветра они своим живым теплом создавали дополнительную преграду холоду. Суслик тоже перебрался внутрь, свернувшись в клубок, он спал, прижавшись к хозяину.
С наружи тускло светился сквозь морозную дымку поддернутый мутной пеленой месяц. Набитый снежной крупой ветер яростно стучался об стены халупы, завывая, всхлипывал и уныло стонал.
В степи промерзшие пастухи, раздувая жар разворошенных им костров, прикрывшись от метели стадом, зябко жались к огню, пытаясь получить хоть немного тепла; с болью глядя на лошадей, похожих на обтянутые лохматой шкурой скелеты.