Однако же, вот она здесь, в огромной толпе, и ее охватывает то же чувство. Никогда еще она не нуждалась в этом сильнее. Не для себя. Для города, который она любила. Для детей, которых ей хотелось увидеть свободными. Для всей ее семьи, которая жила здесь тысячу лет, считала женщина, и проживет, если будет на то милость Христова, еще тысячу лет и больше. Процессия поворачивала за угол, Дева обернулась к ней, и София посмотрела ей в лицо. Она видела слезы Девы, чувствовала их в каплях дождя, который вновь пошел с измученного неба. Видела ее печальную улыбку, видела в ней сострадание ко всем.
«Святая Мария. Святая Мать. Услышь наши молитвы. Стань рядом с нами. Избавь нас от всякого зла. Спаси нас, грешников. Спаси нас. Спаси нас. Спаси нас».
И тут она увидела это. Страх в нарисованных глазах Девы. Как будто Она смотрела прямо на Софию, взывала к ней одной несказанными словами, которые звучали прямо в ее сердце. «Спаси
Всего один неверный шаг. Феон видел это, поскольку смотрел в тот момент на человека, старейшего из носильщиков, восхищаясь белизной его длинной бороды. Деву несли десять мужчин, все – священники; ручки помоста распределяли по ним его вес. Не все были так стары, как тот, на которого смотрел Феон; большинство – моложе и ничуть не слабее любого мужчины, на их рясы спускались черные бороды. От этого он в очередной раз разозлился – как можно защищать город, где священников и монахов в четыре раза больше, чем солдат? Однако Феон знал, что у них тоже есть дело. Монахи следили за стенами, пока воины спали, и были главными поставщиками материалов для ремонта. Священники? Они занимались тем же, чем сейчас: удерживали взгляды людей поднятыми к небу, к Богу и Его защите. К Деве, которая особо заботилась об этом городе. Множество людей искренне верило, что меж Святым Отцом и Святой Матерью Константинополь будет в безопасности. Что любой захватчик, даже если он пробьет стены, будет поражен Божественным огнем на пороге Святой Софии, поражен архангелами, которые возглавят контратаку и сметут неверных в ад.
Феон не был в этом столь уверен. И дело не в том, что он не верил, не молился. Но лишь сегодня он побывал за стенами, во вражеском лагере. Он пересчитывал врагов, пока даже у него не закончились числа, видел, как сильны эти бесчисленные орды, как хорошо накормлены и вооружены. Он видел вблизи чудовищные пушки, смотрел на руины, в которые эти пушки превратили хваленые укрепления города, и жалкую мешанину грязи и дерева на месте былых стен. Тогда Феон впервые по-настоящему испугался, хотя в это самое время отклонял, от лица императора, предложение султана, заметив по плохо скрытому облегчению на его лице, что это предложение и не должны были принять. Делал встречное, такое же неприемлемое, предложение. Обе стороны знали, что они давно миновали точку, в которой возможен компромисс, если эта точка вообще существовала. Потом Феон перевел взгляд со злорадствующего султана на его тень, человека, с кем встречался уже дважды, – Хамзу, теперь пашу, носящего отличительный знак и эмблему адмирала.
Они не разговаривали – турку этого явно не требовалось. Достаточно было его товарищеской улыбки, понимающего взгляда. «Мы будем в твоем городе в ближайшие дни, – говорил этот взгляд. – И позаботимся о наших друзьях». И, к своему стыду, когда Феон вернулся в Константинополь, первым делом он проверил, не потревожил ли кто из домашних спрятанный в укромном месте подарок, который вручил ему Хамза. Стяг с
Все эти мысли бродили у него в голове, даже когда губы двигались, повторяя слова молитвы об избавлении, и потому взгляд не отрывался от густой белоснежной бороды старейшего из носильщиков. Феон видел, как старик споткнулся, поскользнулся на камнях, мокрых от бесконечного дождя. Видел, как мужчина перед ним старался перехватить сместившийся вес, но неудачно. Как следующий носильщик попытался выровнять платформу, но не смог. Видел, как взгляд Девы, до того прикованный к небесам, ищущий милосердия для них всех, обратился к земле.
Она падала. Соскользнула с края платформы; ее основание обогнуло носильщика слева, который пытался остановить ее, но не смог, только ускорил вращение; ее голова в капюшоне склонилась, и она упала, будто молния ударила в землю. Множество рук в панике потянулось, чтобы замедлить падение, не дать гипсовому лицу разбиться о землю. Но она тяжело рухнула; мгновение качалась, будто балансируя, потом опрокинулась.
Молитвы раскололись криками, воплями страха, ужаса, отчаяния. «Святая Мария! Дева-Мать! Нет! Нет! Нет!» Это все их матери лежали сейчас в грязи, а небо, темневшее, пока они шли, начало плеваться ветром с дождем.
Первым стряхнул с себя ужас император.
– Поднимайте! Поднимайте! – кричал он, широкими шагами огибая носилки. – Кардинал! Патриарх! Вы все. Давайте вместе. Поднимем ее!
