О вступлении моем в должность товарища военного министра было объявлено в Высочайшем приказе 1-го ноября, причем было сказано определительно, что мне непосредственно поручаются в заведывание «хозяйственные» департаменты министерства, на правах, присвоенных товарищу Положением 4-го января 1851 года (при назначении князя Вас<илия> Андр<еевича> Долгорукова товарищем к князю А.И. Чернышеву). Несмотря на этот категорический приказ, генерал Сухозанет продолжал сам непосредственно входить во все дела и дал приказание, чтобы доклады по всем департаментам, даже самые маловажные, присылались прямо к нему. Было ли это недоверие его ко мне или нежелание что-либо выпустить из своих рук – не знаю; но во всяком случае мне было весьма неприятно и унизительно, после прежнего моего самостоятельного положения на Кавказе, сделаться безгласным и бездейственным ассистентом, прочитывать бумаги, уже бывшие у военного министра, при возвращении их с его резолюциями в департаменты и чувствовать себя «лишнею спицею в колеснице». Изредка военный министр передавал мне на просмотр какую-нибудь бумагу или дело; но поручения эти большею частию были такого рода, что легко было видеть намерение только чем-нибудь занять меня и тем отнять у меня повод к жалобе на совершенное устранение меня от дел. Такое положение мое было крайне неприятно; но на первое время я молчал и только изливал свою досаду пред братом Николаем, с которым мы были с детства очень дружны. Только с ним одним я мог быть вполне откровенным и делиться мыслями.
Николай Онуфриевич Сухозанет был человек старого покроя: под видом добродушия у него была известная доля лукавства, или что называется- «себе на уме». Впрочем, думаю, что он был человек не дурной, совсем не такой, каким был старший его брат Иван Онуфриевич Сухозанет, которого можно было вполне назвать злым и жестоким самодуром. Николай Онуфриевич, напротив того, был человек добрый, но весьма мало образованный, почти полуграмотный. В описываемое время ему было 67 лет от роду; но он имел уже вид дряхлого старика: весь белый, тщедушный, полуслепой. Утром приободрится, смотрит живым и бойким; а к вечеру – в полном расслаблении. Ежедневные поездки в Царское Село с докладом были для него крайне тяжелы: по возвращении оттуда он приезжал обыкновенно с вокзала железной дороги в квартиру дежурного генерала, в здании Главного Штаба, где ожидали его некоторые из директоров департаментов и другие лица, имевшие надобность видеть министра; в числе их – и я. Старика, еле живого, вводили под руки в кабинет генерала Герстенцвейга, где ожидал его камердинер с переменою платья. Я был несколько раз свидетелем его разоблачения: с него буквально стаскивали всю наружную меховую оболочку, и, после нескольких минут отдыха, он передавал по принадлежности доложенные бумаги для дальнейшего канцелярского исполнения.
Случалось мне приезжать к министру и по вечерам. Он жил на Большой Миллионной, в наемном доме князя Владимира Иван-<овича> Барятинского, том самом, который некогда принадлежал князю Чернышеву (тестю князя Владимира Барятинского) и где он жил прежде, чем куплен был для жительства военного министра великолепный дом Татищева, в Малой Морской (впоследствии подаренный ему). Обширная, длинная зала в нижнем этаже служила кабинетом министру. По вечерам, только в самой глубине залы, одна лампа с зеленым колпаком освещала стол, стоявший пред кушеткой, на которой лежал старый министр; вся остальная часть залы была погружена во мрак. Н.О. Сухозанет занимался в полулежачем положении, с зеленым зонтиком на глазах. Толстый чиновник, выслужившийся из писарей (Харжевский), обыкновенно читал ему вслух бумаги и даже большею частию писал за него резолюции под диктовку министра.
Ближайшими и самыми влиятельными помощниками министра были: директор канцелярии генерал-майор конной артиллерии Александр Федорович Лихачев и дежурный генерал генерал-адъютант Александр Данилович Герстенцвейг. Оба они, люди способные и честолюбивые, ворочали всеми делами. Лихачев, как давнишний подчиненный генерала Сухозанета по артиллерии, был у него почти домашним человеком; он как-то в особенности недружелюбно смотрел на мое появление в министерстве. Лихачев-человек желчный и резонер – не был даже в силах скрывать свое нерасположение ко мне. Напротив того, А.Д. Герстенцвейг, хотя, может быть, также не очень сочувствовал моему назначению, однако ж был со мной, по крайней мере по наружности, в самых лучших отношениях.
