Примерно тогда же 30-й линейный полк из дивизии Морана ворвался на батарею Раевского и занял этот ключевой пункт русской позиции. В этот момент подкрепления, которые русское командование перебрасывало из тылов и с северного крыла, были еще на марше. В сражении наступила первая кульминационная ситуация, когда Император Наполеон мог превратить сражение в решающую победу своей армии. «Общее движение вперед на русскую армию, которая была поколеблена этим напором, – считал участник битвы генерал Гриуа, – вероятно, прижало бы ее к лесу, находящемуся у нее в тылу и затрудняющему перемещение вследствие узости лесных дорог. Но для этого было необходимо присутствие Императора, он же оставался неподвижным на командном пункте, наблюдая за происходящим в подзорную трубу, и не появился на боевых линиях. Если бы он употребил решительные меры, которые так часто приносили ему победу, если бы он появился перед солдатами и генералами, чего бы только не сделала его армия в такой момент!»[932].
Впрочем, было еще действительно слишком рано. Понятно, что Император остерегался вводить в дело сразу все силы спустя всего четыре часа после начала генерального сражения, тем более что у русских оставалось еще немало свежих войск. Только тщательно все взвесив, Наполеон приказал бросить в огонь дивизию Фриана, а Клапареду продвинуться несколько вперед, чтобы при необходимости служить связующим звеном между Евгением Богарне, ведущим бой вокруг батареи Раевского, и дивизиями 3-го и 1-го корпусов под общим командованием Нея, которые сражались западнее флешей.
К этому времени русские подкрепления вступили в дело. Батарея Раевского была отбита, а за деревню Семеновское и одноименный овраг завязался упорный бой. Мы не ставим целью описывать здесь в деталях этот весьма важный эпизод сражения. Главное то, что приблизительно к 12.30 дивизия Фриана окончательно овладела деревней Семеновское и укрепилась на противоположном берегу оврага. С обеих сторон ожесточенно сражались массы кавалерии и пехоты, неся ужасающие потери. Силы противников в этой ключевой точке сражения были взаимно истощены, но если у русских генералов не оставалось больше резервов, – в бой были брошены практически все части, – у Наполеона все той же грозной массой нависали над левым флангом россиян гвардейские дивизии. «Это было зрелище, производящее неизгладимое впечатление, – вспоминает офицер артиллерии Булар, – Гвардия, стоящая в глубоком молчании. И это молчание неожиданным образом контрастировало с диким грохотом, который доносился до нас. Речь шла о судьбах мира, и эти судьбы были самым неразрывным образом связаны с нами…»[933].
Примерно около 15 часов дня стремительная атака пехоты Жерара и кирасиров Коленкура на батарею Раевского увенчалась успехом. Дивизия генерала Лихачева, героически защищавшая укрепления, была практически вся уничтожена, а сам генерал, израненный ударами штыков, был взят в плен. Примерно тогда же корпус Понятовского овладел Утицким курганом и начал медленно наступать вглубь расположения крайнего левого фланга русской армии. Вестфальцы Жюно сумели вытеснить русскую пехоту из леса и, выдвинувшись вперед, примкнули к правому флангу группировки Нея.
В сражении наступил новый кульминационный момент. «К середине дня, – пишет Сегюр, – правое французское крыло, – Ней, Даву и Мюрат, – отбросив Багратиона и половину русской армии, стояли перед ее оттесненным флангом и уже видели ее резервы, ее покинутые позиции и признаки отступления. Но чувствуя, что они слишком ослаблены, чтобы броситься в эту брешь, за которой стояли еще большие силы, они призывали Гвардию: “Дайте Молодую Гвардию! Пусть она хотя бы следует за нами, пусть она появится на высотах и сменит нас! Тогда у нас будет достаточно сил, чтобы довершить победу!”»[934].
В этом описании Сегюра немало преувеличения и бахвальства. Русская армия не отступала – она погибала, не сходя с места. Но есть и абсолютная истина: русские войска были совершенно истощены, также как и… французские. С обеих сторон полки отныне представляли собой лишь группы по несколько сот человек, стоящих вокруг знамен; остальные либо рассыпались в длинные густые цепи стрелков, либо были убиты, либо отводили назад раненых товарищей. И русские, и французские солдаты не хотели отступать, – они вели ожесточенный огневой бой, – но равным образом не могли и двинуться в атаку: их моральные и физические силы были на пределе.
Наступил тот великий миг, для которого, собственно, и была создана Гвардия, ради чего затрачивались огромные материальные и моральные ресурсы, то мгновение, когда она могла сыграть роль, которую отводил ей в своих мыслях Император, – быть последней непобедимой фалангой, которая, вступив в дело в момент наивысшего напряжения сил в генеральном сражении, должна была порвать натянутую до предела струну равновесия.
