Это понимала, чувствовала всеми порами чуть ли не вся армия. Начальник штаба Мюрата Бельяр прискакал на взмыленном коне на командный пункт Императора и доложил, что «со своих позиций французы уже видят Можайскую дорогу, что позади русской армии видны толпы беглецов вперемешку с ранеными и укатывающимися пушками… что нужен только один удар, чтобы прорваться до этого беспорядка и решить судьбу войны!..»[935] Тотчас после Бельяра Дарю, которого подталкивали Дюма и Бертье, доложил Императору, что со всех сторон раздаются крики: «Час бросить Гвардию в бой наступил!»[936]
Все эти люди, конечно же, понимали, что победа будет достигнута в яростной борьбе, все они видели, как героически дрались и умирали русские солдаты, и, вероятно, догадывались, что Гвардии придется положить в ожесточенной схватке несколько тысяч лучших солдат… Но ведь если беречь солдат Гвардии, то за них все равно придется погибать другим, с той только разницей, что они умрут напрасно, так как у них нет больше сил для последнего рывка. Эти силы могло дать только появление на поле боя гвардейских дивизий.
Зная дух армии Наполеона, можно не сомневаться в том, что, если бы в этот час под звуки победных маршей в прорыв двинулись бы легендарные гвардейские части, у всей армии, пусть усталой и истекающей кровью, открылось бы второе дыхание, что те солдаты, которые уже бессильно опускали руки, снова с остервенением ринулись бы вперед. Ведь с точки зрения чисто численной, у французов оставалось еще более чем достаточно линейных войск, но эти войска считали, что они уже выполнили свой долг, и не видели возможности, не хотели одними своими силами продолжать попытки сломить сопротивление русской армии.
Маршал Сен-Сир, который, хотя и не обладал даром харизматического лидера, но был прекрасным специалистом в деле тактики и оперативного искусства, анализируя Бородинское сражение, абсолютно категорично утверждал: «Зачем тратить огромные средства на элитный корпус, зачем его холить и беречь, если не для того, чтобы в подобных обстоятельствах добиться великого результата, с лихвой возместившего все те неудобства, которые создавало для остальной части армии его формирование. Если бы Гвардия была вся брошена в бой, – добавляет он, – то нет сомнения в том, что ведомая с твердостью и умом, которые отличали ее командиров, под взглядом своего Императора, она совершила бы чудеса, и русская армия была бы не просто побеждена, а разбита, опрокинута, обращена в бегство и частично уничтожена, а ее остатки отброшены в глубь Империи… В такой ситуации Наполеон мог бы делать далее все, что пожелает, – либо расположиться на зимних квартирах в Москве и весной развивать свой успех, либо предложить Императору Александру приемлемые условия мира…»[937].
«Сир, мне кажется, Вы должны будете бросить в бой Гвардию», – обратился к Императору его верный генерал-адъютант Рапп, когда его, раненного в двадцать второй раз (!), проносили мимо ставки. «Нет, я этого не сделаю, – произнес в ответ Наполеон. – Я не хочу, чтобы она понесла тяжелые потери. Я уверен, что выиграю битву и без нее»[938].
Эта фраза, пожалуй, лучше всего раскрывает суть произошедшего на Бородинском поле. Император остерегался не за резерв вообще – двинул же он в бой дивизию Фриана и всю резервную кавалерию, хотя рельеф местами совершенно не благоприятствовал применению последней. Наполеону не хотелось, чтобы его отборная, прекрасная, блистательная Гвардия… «понесла тяжелые потери»! В результате кровью истекали другие. Но самое главное даже не это. Главное, что около трех часов пополудни 7 сентября 1812 г. на поле боя при Бородине Наполеон потерял свою корону и Европейскую Империю… Конечно, он этого не знал, об этом не мог догадываться никто ни в русском, ни во французском лагерях в те минуты… но зато об этом можно с уверенностью сказать сейчас, когда прошло более двух сотен лет после этих событий.
Мы полностью разделяем мнение Сен-Сира, да и девяноста процентов солдат и офицеров Великой Армии – тех, кто бился тогда на флешах и с батареей Раевского: введение Гвардии в бой дало бы Наполеону новый Аустерлиц, после которого сложно себе представить дальнейшее сопротивление императора Александра. Напротив, получив малоубедительную, пиррову победу, Наполеон упустил последний шанс, который давала ему судьба в этой войне. Таким образом, желание сохранить во что бы то ни стало Гвардию стало для Императора роковым.
Единственное сражение, которое могло бы стать образцовым с точки зрения применения гвардейского корпуса, не состоялось. В армии это понимали и открыто поносили гвардейцев и особенно их командира маршала Бессьера, который был одним из немногих, кто категорически не советовал бросать в бой Гвардию.
