Что сталось с сестрой Эммой и остальными? Я не хотела думать о Жиле, сгоревшем в пожаре, и заставляла себя гнать из головы все мысли, которые накатывали непрестанно. Через некоторое время священник тихонько открыл дверь.
– Надо идти, – сказал он.
У меня даже не было сил спросить его, куда мы пойдем. Я наклонилась над Марией, чтобы осторожно разбудить ее. Она шевельнулась во сне.
– Мама… – позвала она слабым голосом.
У меня защемило сердце. Священник был печален. Я погладила лицо Марии, тихо позвала ее, и она наконец открыла глаза. Как бы мне хотелось, чтобы она первым делом увидела не мое лицо, осунувшееся от усталости и голода! Она вздрогнула, и глаза ее чуть затуманились. Я помогла ей подняться и крепко обняла. Она вцепилась в меня, как делала это всегда после смерти мамы. Я чувствовала в этом объятии отголосок вопроса без ответа: «Почему, Луиза, почему?» – к которому примешивался страх, что я тоже покину ее. Священник подошел и погладил ее волосы, еще красивые, хоть и грязные. Я пошла за ним, по-прежнему прижимая Марию к себе. Когда он открыл дверь, я увидела, что уже стемнело, и содрогнулась. Он повел нас по темным улицам города. Страх снова охватил меня. Мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы продолжить путь. Мария цеплялась за меня, до боли крепко сжимая мою руку.
Священник остановился перед домом на тихой улице и позвонил. Мы так ошалели от всего пережитого, что не смогли бы даже убежать, будь это необходимо. Дверь открыла служанка. Священнику пришлось втолкнуть меня внутрь, потому что я застыла на пороге. Некоторое время мы ждали одни в богато обставленной гостиной. Я не могла отвести глаз от большого ковра, похожего на тот, который всегда лежал в кабинете деда. Вошли двое армян, мужчина и женщина. Я отчетливо увидела жалость в их глазах. Женщина так разволновалась, что даже расплакалась. Она пыталась скрыть от нас эти слезы, не желая огорчать нас еще больше.
– Идемте со мной, бедные мои детки, – сказала она.
Я потянула Марию за собой, а священник простился с нами.
– Благослови вас Бог, дорогие крошки.
Я поднялась по лестнице, Мария по-прежнему держалась за меня. Нас провели в ванную комнату, выложенную небесно-голубой мозаикой. Служанка наполнила ванну. Я не могла отвести глаз от воды, до того невероятным мне казалось, что она течет вот так просто. С нас сняли наши жалкие, задубевшие от грязи тряпки. Я завизжала, когда служанка попыталась снять с моей шеи деревянное сердечко Жиля. Видя такую бурную реакцию, она не стала настаивать и сделала нам знак залезть в ванну. Мы обе не шевельнулись – так и стояли в оцепенении. Нам не давались привычные движения. Пришлось поднять нас и посадить в ванну. Мария не хотела меня отпускать, она прижималась ко мне, как будто боялась утонуть. Я закрыла глаза, чтобы не видеть, как плавает на поверхности наша грязь, и пыталась сосредоточиться на прикосновении воды к коже. Ее тихий плеск вернул меня к моему водопаду в Хагиаре, когда все было на своих местах…
Мария не давала себя мыть никому, кроме меня. Я терла ее изо всех своих жалких сил, я хотела смыть с ее кожи память о четырех пережитых нами месяцах. Ее молочно-белая кожа была так прекрасна, что въевшаяся в нее грязь казалась мне просто невыносимой. Волосы ее спутались. Мне понадобился час, чтобы справиться с колтунами, но я не хотела, чтобы ее остригли. Я вымыла их несколько раз и ополоснула лосьоном от вшей. Мария не выносила, когда ее тянули за волосы, и хныкала. Но я не сдавалась, я чувствовала, что, если сумею спасти ее волосы, все же останется хоть что-то от нашего детства. Когда она стала наконец чистой, ее вытащили из ванны, но она отказалась выйти без меня. Мария села в кресло рядом с ванной. Служанка оставила нас одних. Я вздохнула с облегчением, потому что мое тело было мне противно и я не хотела, чтобы кто-то его видел. Я намылила волосы, но они были такие густые, грязные и спутанные, что я взяла ножницы и остригла их без тени сомнения. И почувствовала облегчение, как будто они несли в себе все бремя воспоминаний. Я совершенно забыла ощущение чистого полотенца на влажной коже, меня удивляло все, что было так привычно раньше, всего четыре месяца назад…
Потом нас отвели в спальню. На кроватях лежали две хлопковые ночные рубашки. Они знакомо пахли мылом, которое всегда клали в шкафы для аромата. Мы утонули в них. Я сушила свои короткие волосы. Мария посмотрела на меня в изумлении.
– Но… где твои волосы, Луиза? – спросила она.
Я чуть не ответила ей, что они тоже умерли, но удержалась.
– Я отдала их луне, чтобы она была красивее, – сказала я.
– Но у луны нет волос! – возразила Мария.
Она смотрела на меня, хмуря брови. Сейчас она до того походила на себя всегдашнюю, что я прижала ее к себе, едва не задушив в объятиях.
