Разговоры с Хосоком походили на взаимный обмен лейкопластырями. Они вроде бы не знали друг друга долго и тесно, не впускали никого лишнего, но достаточно быстро поняли, что им вдвоём комфортно и тепло в той мере, в какой и бывает хорошим друзьям. Поэтому не в деталях, но поверхностно, Чимин поделился с ним историей прошлого, ощутил накатывающую волну боли, погружаясь в ностальгию. И то ли Эсперанса, то ли сам Хосок, а может быть, они вместе, только и горестно всхлипнули, доставая сигареты.
— А я-то думал, это меня жизнь помотала. Пиздец, как вам туго пришлось, ребятки. Прости, я не умею выражать сочувствие… — Хосок часто заморгал, повышаясь до Эсперансы и смазывая со щёк быстро растекающиеся разводы. — Хренова тушь… хренова, мать её, тушь!…
И душистая Эсперанса была первой из других людей, кто обнял Чимина за просто так, попросту разделяя его неподъёмные потери.
***
Выходец из богатой семьи. По его нынешним манерам это иногда прощупывается. Некая припудренная элегантность, умение держать осанку.
Детство Хосока проходило в уроках с репетиторами и разъездах по светским раутам. Довольно рано он понял, что его от этого тошнит и что он хочет по-другому. Ярко и с размахом. Больше всего он любил танцевать. Однако, не навязанное родителями (маме ужасно нравился балет). Втихомолку он включал современную прогрессивную музыку и вытворял что-то такое, отчего хотелось лететь в окно к северному полюсу и немедленно седлать медведей.
В школьные годы он слыл умницей, но под маской держал свободолюбивого революционера. Он не прикипал к родителям душой (им воистину некогда было тратить время на его воспитание), не находил общего языка с младшей сестрой (пустышка!), и терпеть не мог своё окружение, помешанное на вещах и глупостях.
Большой и холодный дом, слуги, одинаковые лица, цели… Хосок мечтал заполучить исключительную жизнь. Он заявил, что бросает балет, и родителям пришлось с этим смириться, но потребовать альтернативу, ведь праздность - не есть хорошо. Хосок выдвинул предложение.
Занятия фламенко привнесли великие открытия, они раскрыли в нём страсть, особо вскипевшую в подростковые годы. Там же, в школе, он познакомился с хореографом, та удивительная женщина оказала на него огромное влияние. Она научила его ходить по лезвию, но не резать стоп. Вероятно, она, зрелая и волевая, даже могла назваться его первой любовью. Когда он показал ей Эсперансу, она хлопала и провозгласила её королевой всея Италии. А позже подсказала, что такому добру стыдно пропадать попусту.
Около года Хосок танцевал в роли Эсперансы на собраниях (как ему казалось, творческих). В пятнадцать лет покровительница посоветовала дать Эсперансе больше свободы и научить её чему-то новому. Без огласки он начал осваивать танец на пилоне. Крепкое пластичное тело поддавалось тренировкам и обретало новые контуры. Тому способствовал и рост.
В шестнадцать Хосок выделялся среди учащихся в школе, он ходил мягче любой девушки и заманивал привлекательностью и бесконечным энтузиазмом; когда он шёл мимо, невозможно было не посмотреть ему вслед. Несмотря на разносторонние увлечения, Хосок превосходно учился, знал несколько языков, и все преподаватели в один голос твердили, что этому мальчику светит Гарвард, Кембридж и иже с ними.
На следующий день после выпускного от Хосока осталось только письмо в белом конверте, в котором он объясняет родителям, что ушёл покорять мир своими силами и просит не обижаться, а также простить, что выделенные на учёбу деньги он снял и владеет ими полновесно. Так начался шальной путь свободы и кутежей, рисковых экспансий и путешествий. Порой, они заканчивались плохо и превращались в происшествия, но Хосок не спешил сворачивать паруса, опираясь на один принцип: «Надежда - только сегодня».
Он работал в клубе: дама сердца продолжала оказывать ему поддержку и оберегала от взоров правоохранительных инстанций. Там же Хосок вошёл в особый круг для почётных гостей, тогда же сделал татуировку. Имея в спутниках состоятельных персон, в течение нескольких лет он побывал в Мадриде и Париже, Лос-Анджелесе и Нью-Йорке, Лондоне и Берлине, Токио и Пекине, Сеуле, пил чешское пиво, ездил на верблюдах в Египте и взбегал по пирамидам майя в Мексике, кокетничал с венецианскими гондольерами и гонялся за тайскими мартышками. Он улыбался миру Эсперансой, он опутывал и обманывал, получая взамен счастье. И не видел в этом ничего прискорбного. Наконец-то он дышал свободно и плевать хотел на то, что подумают другие.
