***
Сегодня Хосок решает поговорить с падре напрямую. Надев красное платье и сдув с маникюра пылинки, он хватает сумочку и идёт в церковь. Народу собралось прилично, свободными остались лишь несколько скамей. Хосоку досталось местечко чуть ли не в самом углу.
Наклонившись к пожилой даме, он спрашивает:
— А почему здесь сегодня так людно?
Она посмотрела на него этим особенным взглядом причастных к чему-то сакральному и недоступному.
— Милочка, вы что же, пришли и не знаете? Успение и вознесение Девы Марии!
— Боже мой, неужели?! — Хосок театрально прижал руки к сердцу.
Шушуканье прекратилось, люди встали. Хосок тоже поднимается, но ради того, чтобы увидеть, что происходит. К кафедре вышел некто, похожий на епископа (Хосок угадывал по головному убору, наподобие короны, да и одежды у него расшиты золотыми нитями) в сопровождении двух священников в праздничных белых тогах, одним из них и был Юнги. Белый превращал его в существо необычное, почти светящееся. Правда, синяки под его глазами контрастно потемнели.
Сердцебиение Хосока участилось.
Затянулось приветствие прихожан, ликовавших так, словно к ним спустился сам Иисус. Хосок тщетно вытягивал шею, чтобы рассмотреть падре. Со всех сторон наплыли клирики, происходила какая-то невнятная традиционная суматоха. Оставив надежду увидеть Юнги, не подымающегося на постамент, а так и оставшегося стоять внизу, Хосок цокнул языком и сел.
Вся эта служебная «дребедень» (а иного отношения Хосок выражать не планировал), длится, самое большое - с час. Единственное, что спасало - размеренный и хрипловатый голос Юнги, разносящийся под сводами церкви. А теперь говорит какой-то скрипучий дедок и время от времени поднимает глаза на толпу, в то время, как отец Юнги почти постоянно смотрит на них и лишь изредка заглядывает в бумаги. Он часто читал наизусть, и это растило в Хосоке обожание. Он очаровывался умными людьми.
— И возрадовался дух Мой о Боге, Спасителе Моём…
…Всё-таки он задремал. Но так, что слышал происходящее, точно прикрытое мягкой шторой. Словно по щелчку монотонный голос и хоральный напев на фоне выключились, и воздух сотрясла пороховая дробь. Прострекотала, изорвавшись из центра, задела стекольную мозаику. Раздался грохот. Внахлёст на эти кошмарные звуки наложены человеческие крики, при местной акустике режущие по ушам троекратно.
Ноги Хосока налились свинцом. Прежде, чем он смог встать и понять, что время спасать свою шкуру, в панике посыпался народ. Хосок обернулся и увидел, что двери закрывают, он кубарем повалился на пол, пробираясь на четвереньках вдоль стенки, свернул за колонны. Он мельком заметил стрелявших. Двое или трое, и все с автоматами. Пронесли их сюда либо заранее, либо подкупили охрану снаружи.
С воплями, пригибаясь, люди бежали врассыпную, кто куда. Хосок же искал глазами Юнги, который помогал сбежать епископу. Он чуть было не ушёл, но обернувшись, увидел её. Слишком приметная одежда. Они тревожно встретились глазами…
Внезапно Эсперансу зажали в тиски волосатыми руками, она куснула одну со всей дури и сделала неплохой бросок через плечо, вырубив чокнутого нападавшего. Пули продолжали свистеть, и Хосок уже бледнел. Его тошнило. Запах крови одурял, и все эти валяющиеся в безобразных и нелепых позах люди… Она огляделась, оступилась, смахнула невольно выступившие слёзы. Двое безумцев оставались у дверей, отстреливая уползавших.
Всё произошло так быстро. Юнги одичалыми глазами смотрел на реальность, затуманенную и провонявшую порохом. Смешавшись с ладаном, какой она оказалось мерзкой. Трупы, трупы… Их Юнги видел слишком много.
Эсперанса становится свидетелем того, как он достаёт из-за кафедрального тайника пистолет, узнаваемый запросто. Кольт 1911 сорок пятого калибра. Чёрная матовая сталь. Его маленькая легенда, его самая славная библия. Последний оплот, он никогда не хотел бы пользоваться им здесь.
Приоткрыв рот, Хосок подползает к колонне и привстаёт на коленях, чтобы видеть, как падре спускается и оттягивает предохранитель. Вскинув руку, он идёт на врага и призывает:
— Эй, вы.
Двое поворачиваются с тупыми выражениями лиц, готовые повеселиться, но Юнги делает два выстрела. Первым. И двигается на них, хотя те после падения и не пикнули. Зажав рот руками, Хосок выходит из укрытия на трясущихся ногах.
Кругом воют полицейские сирены.
Священник переворачивает ступнёй трупы и поочередно втравляет в них оставшиеся пять пуль.
Он опускает руку по шву, дуло пистолета дымится, плечи ходят ходуном от тяжёлого дыхания. Нет в нём ничего от вежливого и учтивого священнослужителя, гулявшего в ту ночь под луной. Хосок подходит к нему и смотрит на дыры в трупах. Первые выстрелы обоим пришлись между глаз. Так прицелиться нетренированному человеку невозможно. Он опасливо переводит взгляд на Юнги и берёт его за руку, ту самую, что держит пистолет.
— Ты в порядке? — и это спрашивает падре.
— А…? Я? Да. Всё отлично, каждый день бы так. Очень классная проповедь вдохновляющая, — Хосок нездорово усмехнулся, но чувствовал, что это явные признаки истерики, и если он сейчас не заткнётся, то закричит.
