Сюда никак не увязывалась группа отравленных полицейских, но именно этот нюанс шёл на руку в ставке на непричастность святого отца. Да и когда определённой группой лиц выяснится некоторая правда, вряд ли кто-то осудит Юнги за то, что он всадил пули в подонков, угробивших столько людей под священным куполом. Что и откуда - не их заботы. Тэхён не зря соблюдал правила приличия и отдавал дань уважения каждому, кто мог стать пешкой.
…Отерев испарину, Юнги выдохнул:
— Спасибо за помощь.
— Давно нужно было это сделать, — с чувством осадил Тэхён. Он не уверен, что их передвижений не отследят, взвинчен. — Есть что-нибудь успокаивающее?
Дома у Юнги Тэхён задерживаться не любит. Но ехать к себе не желает. И потому, что стоит поговорить о главном здесь, и потому, что там наверняка будет ждать Чимин. Пиджак отброшен, галстук расслаблен.
Так и оставшись в комбинезоне, Юнги принялся шарить по кухонным шкафчикам. На стол опустилась бутылка с изящным длинным горлом. «Шато дю Брей».
— Кальвадос в качестве успокаивающего? — Тэхён плавно водит пальцем по этикетке. — Да ты шикуешь.
— Совсем немного. Это подарок.
— Бокалы есть?
— Только рюмки.
— Сойдёт.
Ещё через несколько минут Юнги добавил тарелок с простыми закусками, и они опрокинули по одной, без тоста или каких-либо замечаний. Напряжённо думали о свершённом и свершившемся. Закатав рукава рубашки, Тэхён прикурил и протянул пачку Юнги. Тот не сопротивлялся. Окно нараспашку, трещат кузнечики, но в застывшем воздухе дым рассеивается плохо.
— Ей-богу, очнулся уже тогда, когда опустошил обойму. Глаза застелило. И это чувство. Моё тело, моя воля. Свободный, никому не принадлежу, — Юнги мечтательно взглянул вверх, — я воспарил. Я мог и хотел ещё. Какого хрена? Они встали со своих мест и открыли огонь. Сколько там было детей…? Не меньше десяти, я помню. Детей, Тэхён. Самый младший сидел у кого-то на коленях на первом ряду.
Юнги сочно курил, уставившись в стол, делая грубые затяжки сигаретой, зажатой большим и указательным пальцами.
— Знаешь, что самое отвратительное? — продолжал говорить он. — А вдруг они стреляли моими же пушками?… — И Тэхён пожал плечами, допуская и эту возможность, жалеть он не жалел, не склонен. — Мы не урежем поставки, чтобы не казаться подозрительными и не сесть на мель. Мы боремся за выгоду. И я понимаю тебя.
— Взаимно, — Тэхён вновь наполнил рюмки.
Свирепое негодование истлело до фильтра. Жажда и охота никуда не выветрились. Тэхён предугадывал, чем кончится. Они заглушили больше половины объёма, градусы не смягчали и не разжижали коросты, залежей боли и терпения. Юнги не просто поднялся, опрокидывая стол и стул, он восстал с криком, на который вбежали телохранители, но тут же были отосланы обратно кротким взмахом руки босса.
Тэхён бесстрастно оставался на месте, медленно курить и наблюдать, как Юнги в агонии разрушает всё, к чему прикасается, разбивает посуду, разносит в щепки мебель, выворачивает несчастный кран из раковины, а после с животным хрипом запускает в окно гипсовой головой Иоанна. В стекле остаётся острая пробоина, он разворачивается и, хватаясь за волосы, мечет разъярённым взглядом нетронутое расстояние. Кружился рядом с Тэхёном, но его не задел. Дыхание постепенно выравнивалось, пропадала одурь, но наружу выкипела мразь.
Между ними просачивается прошлое, загноенное.
— Легче? — спрашивает Тэхён.
Да ведь он того и ждал. С него-то всё и началось по новой. Юнги подступил ближе. Обмен холодящими взглядами. Не святой, но отец - замахнулся и врезал ему.
Покачнулся стул. Тэхён удержался на месте, схаркивает кровь. Оттаявшее бешенство в прорезавшейся довольной усмешке. Юнги с нажимом стирает большим пальцем красное с его губ.
— Легче, — отвечает он наконец.
И, прихватив Тэхёна за воротник, тянет на себя. Жёстко припечатывается к губам, съедая соль, причиняя неудобства. Он толкает язык ему в рот и, чуть придушив, отпихивает к столешнице, коленом раздвигает ноги. Тэхён мычит, здоровой рукой хватаясь за плечо, попутно хмелея, вдаваясь в подробности давно минувших ночей, но разрывает поцелуй с привкусом кислых яблок и металла. Юнги оттаскивает его за волосы.
— Я бы делал это с тобой снова и снова, — предупреждает он, задыхаясь, и насквозь глядя в глаза, ослабевая. — Но… не хочу.
— Я тоже не хочу, представляешь.
Такого помешательства, как тогда, в келье. Или здесь же, в спальне. Юнги хотел заковать дьявола, ступавшего по пятам, освятить крёстным знамением и научить важному. Глубоко под сутаной скопилась чёрная магма, он желал избавиться от неё, но захлебнулся. По полу растеклись тени, такие густые, что ноги мазались в них, словно в саже. Сердце билось, колотилось и раздирало рёбра. На кокаиновой волне, окрылённый и воздушный, он обещался быть незабываемым. «Давай немного… Немного согрешим, падре?». И они согрешили. Без обязательств, без малейших признаков тяжёлых симпатий, с удовлетворением некоторых потребностей Тэхёна вроде ограничений движения или допустимых издевательств. Время, когда инстинктивное «трахаться» удовлетворяло обоих -прошло.
Отстранившись, Юнги невесело рассмеялся.
