— По-дурацки всё как-то, да?
— По-моему, как обычно.
Они друзья, соплеменники, соратники. И Юнги придётся осмелеть, чтобы признать правоту Тэхёна, говорившего о подтаявшей на воде скале.
— Ну, что ж, — Тэхён отёр рот ладонью и застегнул рубашку до конца. — С возвращением к простым смертным, — он поднял свалившийся на пол пиджак, отряхнул и накинул. — Не опаздывай завтра.
— Тэхён, подожди, — Юнги задержал его у выхода, стушевался. — Не говори никому об этом.
— Ты меня знаешь: чужие секреты я не разбалтываю.
И в этом на Тэхёна можно положиться. Они расстались. Успокоившись, Юнги сходил за выброшенной статуэткой, поднял стол и стулья, прибрался. Заметил, что Тэхён нарочно или нет забыл пачку сигарет. Может быть знал, что предстоящей ночью Юнги одними молитвами не спасётся.
Выбравшись на задний дворик, он сел в кресло-качалку и приветливо встретил кошку, прыгнувшую на колени и взявшуюся ласкаться. Ему хотелось побыть в одиночестве, высматривая в звёздных вкраплениях знакомые линии. Когда-то его лицо щекотал северный ветер… и слёзы замерзали ещё до того, как ты успевал их выплакать.
***
Выезды загород по выходным - обязательные. Страсть к охоте у Мин Ёндже была всегда. Страсть к самому лучшему оружию, будь оно холодным или огнестрельным. Юнги стал для него поздним, но желанным ребёнком от единственно любимой женщины.
С самого рождения Юнги топал крохотными ножками к человеку, умевшему разделывать мясо и сдирать шкуры, увлекавшемуся таксидермией и критикой «Дискавери». Мама ласково называла его «приключенцем», хотя в суровых и резковатых его чертах не находилось ничего приятного. Скорее, он отпугивал и отталкивал холодным расчётливым взглядом из-под сильных надбровных дуг. Впрочем, для Юнги не было мужчин красивее и храбрее, мужественнее. Самому мальчику досталась славная материнская внешность, и многие их знакомые говорили, как принято: «Будет счастливым». Если бы этим определялось счастье, Юнги бы лично поблагодарил автора этой искромётной приметы.
Они мирно жили на окраине Тэгу, в квартире на первом этаже (запомнилось, потому что до улицы рукой подать), пока Юнги не исполнилось одиннадцать. У отца были неважные отношения с тестем и тёщей, они выступали против союза дочери с участником вьетнамской войны, который волей-неволей носил в себе её пережитки, юнцом попав в шестьдесят восьмом в ряды наёмников. Ему не должна была достаться воспитанная умница с приличной родословной, красавица, партию которой могли составить превосходные и состоятельные мужья. Ёндже, к сожалению, не нажил богатств и не мог похвастаться высокооплачиваемой должностью.
Хлопотливые бабушка и дедушка предрекали распад пары и не унимались, копошились, что муравьи, лишь бы разрушить неплохой, по сути, брак, где пугающая разница в возрасте двадцати лет якобы давила на общественное мнение и порождала нелестные толки. С появлением прелестного малыша Юнги распри поутихли, но не иссякли. Старшие считали, что ребёнок не вырастет полноценным и здоровым в семье, где при жесточайшем патриархате осуществляется воспитание по армейской модели. Мама уверяла, что они заблуждаются и её муж прекрасный человек с большим сердцем.
У отца отсутствовало два пальца на левой руке, но Юнги не считал это уродством. Он гордился им, стремился быть похожим на него во всём и ликовал, когда ему позволялось прикасаться к прикладам и патронам, щупать детали и слушать, что о них говорит посаженный густой бас. Несмотря на просьбы рассказать парочку историй, о войне Ёндже предпочитал не распространяться, да и не любил болтологии в принципе. Его отличала сдержанность и отстранённость, лишь изредка переходившая в плохо контролируемый гнев, беззвучно закипающий, как фитилёк свечи. Мама умела его гасить.
Действительно, Юнги многого не дозволялось, его никогда не баловали, он соблюдал режим и отчитывался в поступках, своевременно получал наказание. Отец требовал от него тщательного анализа прожитых дней и недель, не спускал с рук плохой учёбы и не поощрял безделья. Ещё во времена начальной школы Юнги научился стрелять, ловить рыбу и орудовать любыми инструментами. На тех самых поездках, куда отец стал брать его с собой регулярно. Его физическая подготовка, как и умственная, стояли на равных позициях. «Ум без крепкого тела, как и наоборот - бесполезная трата жизни».
Их семья состояла в местной католической пастве, и посещения служб также стояло обязательным пунктом. Уважая интересы жены, Ёндже не веровал всем сердцем, но и не считал нужным поносить имя кого-то, кто мог стоять превыше, кто (возможно) помог выйти ему живым из страшнейшего прошлого. «Человек ничего не знает, Юнги. В любом случае ты сам себе судья. Поймёшь, когда вырастешь».
За лень, ложь, неуважение к старшим, плохие оценки или же проявление гордыни, Юнги пороли тугим ремнём. И даже несмотря на это он не считал главу семьи жестоким или в коей-то мере неправым. Юнги смотрел внутрь себя и видел, что указанная чернь существует, и её следует усмирять, избавляться.
