— Извини, я всегда был хорошим рассказчиком.
— Впредь буду носить с собой скотч, чтобы вовремя… — фыркнув, она резко повернула голову, и…
Юнги бесстыже впился в её губы, притягивая за шею и талию, нуждаясь в тепле не аморфном, а принадлежащем одному человеку. Она инстинктивно подалась вперёд, запустила пальцы в его волосы, жалобно промычала в поцелуй. К щекам прилила кровь, кровь хлынула ниже, неловко двинув рукой в его колено, она промазала и попала… на эрекцию, натянутую грубую ткань сутаны. Подействовала дурманящая опиумная доза недостаточного адреналина, как панацея от мучений.
Отхлынув, Эсперанса набрала воздуха в грудь. Святой отец облизнулся, сгоняя бесов со своих плеч на её, хрупкие, гладкие, перемалывая её в муку. У неё дрожали колени, в паху затвердело. Выносило от той тональности, с какой он дышит, от частоты, что излучает, какого-то блядского стреляющего насквозь взгляда. Борясь с желанием, оба стояли на краю пропасти, но кто-то шевельнулся первым, ударился о дно. Они дорвались, сплелись и целовались мокро, долго, уходя в порыве к порогу спальни, над которым висит распятие.
Уронив её на кровать, он навалился сверху и задрал пышную юбку, втираясь между бёдер, стянул с плеч остатки топа, пальцы прошлись по промежности, а губы приложились к кадыку, ключицам. Эсперанса видела его кожу, оскал, обмерла, когда он провёл по накачанному оголённому торсу её ладонью. Она зажала его коленями и дождалась, пока прольётся пахучее масло, пока его пальцы окажутся внутри, а губы снова накроют, и язык вывернет пируэт за пируэтом. Он хотел её, хотел страстно, вынянчить, растопить и заморозить, а потом разломить, снова разбавить. И так бесконечно. Сделать своей. Осознал - нет смысла оттягивать. Когда жизнь только сейчас, и у них всё сыплется под ногами.
Как она и хотела, он брал её подобно женщине, неторопливо, но в меру пылко, наслаждаясь осознанием, что всё это - его мужчина. Посланный ли с небес, доставшийся ли по приговору, но определённо с ним связанный. Раздвинув её ноги шире, подхватив за ягодицы, он резко вошёл, разливаясь по её телу, слипаясь кожей, сгребая в объятия, и припал к изгибу плеча. Выгибаясь, Эсперанса стонала и видела Отца, и Сына, и Святого Духа. Целиком в ней, благословляющего её пороки. С каждым ударом бёдер, она верила всё больше, чувствовала, как он силён и как хорошо выучил наизусть то, чего знать не мог. Как и сколько, в какой мере нужно им обоим.
Вкалывая заточенные полукружья ногтей в его лопатки, расцарапывая спину, Эсперанса подгоняла его в ритме и норовила наставить засосов. Юнги не отставал, разгоняя истому, оттягивая за волосы, как в её самых пронзительных мечтах. Они занимались и сексом, и любовью, утешаясь запахом друг друга, голосами, обмениваясь укусами. Юнги усадил её на себя, окольцевав талию одной рукой, другой нырнув в гущу шелковистых прядей. У неё оставалась грудь, но Юнги целовал те участки, какие не обрастали искусной обманкой, словно знал, что ещё немного - и докопается, задев за больное.
Всегда было странно ощущать мужское и женское, в один момент ощущая член в себе и разрывающую боль в члене собственном. На последних толчках он трахал её бешено и беспощадно. Подпрыгивая, она и могла только, что держаться за плечи, заливая комнату стонами. Задыхаясь, она чуть было не выкрикнула паршивое трёхзначное с подтекстом в ноль, а вышел просто продолжительный стон, сорвавшийся лавиной. Вжимаясь в него, она содрогнулась, мазнув губами по щеке.
Увидев трогательно раскрывшийся ротик, Юнги откинул с её лба чёлку, заприметил красивый овал лица, вполне мужественный, помазал пальцем по влажным губам и провёл по линии челюсти. Измученно дыша, Эсперанса продолжила двигаться, обсасывая его суставчики и костяшки, доводя до оргазма.
Падре кончал божественно, скрестив руки на её спине, задрав подбородок, хриплым басом спаивая воздух. После он тесно обнял её и затих, не веря, что нашёл искомое, позволяя целовать свои виски, отвечая на ласки. Он целовал её тело, идеальное, упругое, для него созданное. И рассказывал о том, где вырос и что видел, переплетая слова с нежностью, укутывая в простыни, возвращаясь к появляющейся улыбке, заглядывая в очарованные глаза и прикасаясь с бережной отеческой заботой. Юнги держал её за руку, воркуя до глубокой ночи.
Она же умолчала о том, как трагически хочет, чтобы Юнги наконец спас Хосока, вытащил его и крестил. У неё всегда было чуть больше, чем у него, ей доставались сливки. Будто пройдя последнее причащение, Эсперанса желала умереть.
========== Глава 13. Проявление. ==========
Бестолковую пародию на судебное заседание переносили не единожды, так что она успела стать постоянным источником нервотрёпки. Событие свершилось лишь к концу октября. До того город не затронуло ни единой печалью, временно установилась видимость столь привычного для всех порядка.
