Ностальгия по прошлой жизни. Вопрос, который чилийский художник Альфредо Джаар напечатал на билбордах возле автобусных остановок – «Вы счастливы?» – только в глагольном времени, не допускающем исправлений, акварелью по акварели, стекло, которое остывает и твердеет, насекомое, застывшее внутри янтарного медальона. Вы были счастливы?
Только в кино исчезнувший мир можно воскресить при помощи ДНК крохотного насекомого. А еще реальностью управляет принцип самосогласованности Новикова: отправившись в прошлое, мы не можем сделать того, что нам помешает в будущем отправиться в прошлое и вновь это что-то сделать. К тому же воскрешения бывают только в религиозных книгах.
Четырнадцатого августа 1990 года мой брат бежал голышом по пляжу Кала-Саона на Форментере. Ему было почти два года. Моя мать рассказывает, что перелет туда прошел не без происшествий. Из-за овербукинга нас пересадили в бизнес-класс. Марк стал рыдать, ему хотелось пить, по крайней мере, так решили взрослые, и услужливые стюардессы принесли ему стакан воды – стеклянный стакан, всегда подчеркивала моя мать, потому что дело было в бизнес-классе. Марк схватил стакан и потянул в рот, а потом случайно откусил кусок. Рот Марка оказался полон осколков. Моя мать в ужасе сунула пальцы ему в рот, чтобы вытащить стекло, Марк разрыдался. Это все, что я помню из того полета на Ибицу: ребенок, чуть не проглотивший кусок стекла, темные кудри моего брата, прилипшие к виску от пота и слез.
Я вытащила диск из коробочки с надписью «Семейные зарисовки 1989–1990» и вставила в компьютер. Мы с матерью сидели возле кухонного стола, он же невралгический центр нашей домашней больницы. На экране возникла моя мать – тридцать три года, уже двое детей, молодая, загорелая, в купальнике с надписью «Satellite» и платке, обмотанном вокруг головы и завязанном сбоку. Я глядела на нее настоящую – на кухне, в черной бамбуковой шапочке, закрывавшей лысую голову. Я спросила ее, хочет ли она сейчас смотреть эту оцифрованную видеокассету, и она убежденно ответила, что да, что ее это радует.
Она призналась мне, что ей грустно оттого, что ее жизнь прошла. Что определенный этап жизни закончился, пролетел в один миг. Ее родителей больше нет, ее дети выросли, и она постепенно приходит к мысли, что скоро уйдет и она, что все главное в своей жизни она уже сделала. Я остановила диск, поняв, что смотреть его сейчас – плохая идея, но она настояла, что хочет досмотреть.
Ее мутит, сказала она, но это нормально. Я смотрела, будто в замедленной съемке, как она прикрывает глаза на несколько секунд, как, сидя по другую сторону стеклянного стола, то и дело опирает подбородок на руки. Я выключила диск, сняла белый свитер с воротником, подложила его ей под щеку, чтоб она не мерзла, касаясь стекла, и побежала в комнату за настоящей подушкой, как будто в этом была проблема: что ее щека вдруг коснется стеклянного стола. Меня удивило, что ее голова вдруг стала очень тяжелой, я с трудом сумела приподнять ее, она будто сплавилась со стеклом. Голова ее весила как мертвая.
Моя мать слышала мои слова, но не реагировала. Они будто долетали до нее издалека, а она обнимала белый свитер. Я прислушивалась к ее медленному дыханию и на несколько секунд задумалась: что мне делать, кому звонить? Она не могла пошевелиться, даже слегка сдвинуть голову. «Я не могу», – говорила она, застыв в далекой галактике, в этом янтарном медальоне, в котором жила та женщина тридцати трех лет, в купальнике, с платком на голове.
Несколько мгновений я тоже в замешательстве стояла без движения, будто в нашем распоряжении было сколько угодно времени. Я вспомнила момент из видео: я забираю камеру у матери из рук и начинаю снимать сама, долго стою, наведя ее на песок. Слышен голос моей матери: «Сделай милость, сними своего брата». А я стою, не шевелясь, снимаю песок и гамак, и ничего не происходит, как, подумала я, и сейчас, на этой кухне. Мне пришло в голову, что на какую-то секунду между мной-девочкой на кассете и мной-взрослой вдруг возникла связующая нить, и каждая из нас тянула за нее со своей стороны. С трудом встав, я бросилась звонить в скорую. Машины я решила не дожидаться, а вытащила мать на улицу так быстро, как сумела, и поймала такси. Я чувствовала, что нам нужно торопиться.
В приемной больницы висела афиша Дня поэзии, какой-то мальчик играл на пианино. Моя мать еле шла, вцепившись мне в руку. Она попросила меня ни в коем случае не сажать ее у всех на глазах в инвалидную коляску. Я успокоилась: она себе не изменяла. В лифте, который нес нас на третий этаж, я перенеслась мыслями к маяку на Кап-де-Барбария. Я бежала в платье с Гуфи, два длинных черных уха развевались на ветру, а я говорила матери, что нашла настоящую пещеру, очень глубокую. Я оставила мать в боксе, медсестры выгнали меня и принялись подключать кабели и электроды. Жизненные показатели, анализы, оксиметр, тромбоциты, пиканье приборов.
Мой брат вскоре примчался, жутко перепуганный, но успокоился, когда я сказала ему, что наша мать отказалась от коляски.