– Я знаю, у вас выходной, но Геннадий Степанович захворал, если вы понимаете, о чем я (в своей среде они так говорили о перепивших, то есть нализавшихся вусмерть), а Евгения Павловна сейчас с семьей в отпуске – уехала на водные процедуры в небоскреб «Сатурн», что через дорогу.
– Давайте ближе к делу, – не сдержался Олег, рассерженный на то, что его отвлекли от самоуничижения и попыток не сойти с ума раньше, чем придет его смерть. – Чего ты хочешь?
– Вам надо явиться в офис, – прямо ответил собеседник.
В нотках его голоса слышалось напряжение и тайный страх, который, возможно, еще даже не был известен ему самому, но опытный Олег заметил этот очаг разгорающегося беспокойства.
– У нас код красный. Два преступника подняли на уши полстраны, – продолжил голос на другом конце провода. – Фрибургские коллеги сказали, что бандиты очень опасны и направляются к нам.
– Погодите. Чего же они сбежали из такого идеального города? В нашу глушь, – удивился мужчина, поднявшись с дивана и намотав на руку достаточную длину провода, чтобы ходить по квартире.
– А черт их знает. Еще ходит слух, что они из ячейки «Детей свободы».
– Тогда понятно. Поехали в столицу наводить смуту.
– Вот и я о том же. Поэтому код красный, – тараторил собеседник, будто куда-то опаздывал.
Он даже запыхался.
Олег надел серый пиджак и зашагал по своей крохотной комнате. Промежуточными целями его пути были диван, затем шкаф слева, телевизор и кухня у противоположной стены, входная дверь с тумбочкой справа и, наконец, снова диван. Он наматывал круги как по стрелке, так и против нее, чтобы жизнь казалась разнообразнее.
– Ну а «Дети» что? – спросил он после долгих раздумий под звуки тяжелого дыхания в телефоне.
– Активизировались, – ответил Лавр. – Видите ли, кому-то не нравятся карточки на еду… Дураки. Не понимают, что без карточек еды им вообще не дадут.
– Наверное они хотят вернуть торговлю за деньги, чтобы каждый мог покупать сколько хочет? – предположил Олег, закатывая глаза от бестолковости собеседника.
– А-а-а, – сообразил звонивший. – Только откуда же возьмется столько товаров, чтобы каждый желающий мог покупать сколько хочет? Такое только во Фрибурге было и ни к чему хорошему, как видно по двум преступникам-беглецам, это не привело. Ладно, мы, конечно, сами кого хочешь подслушаем, но в любом случае нельзя терять бдительность. Это нетелефонный разговор. Кто знает, насколько глубоко эти твари внедрились в органы.
– Поработать из дома по видеосвязи, я так понимаю, тоже нельзя?
– Разумеется, – сказал собеседник. – Максимальная секретность, объявлен всеобщий сбор.
– Ждите, сейчас подойду, – по-офицерски твердо сказал Олег и повесил трубку.
В тот же момент он выключил телевизор, и комната наполнилась тишиной, разбавленной тем не менее внутренним голосом и кровавыми безутешными воспоминаниями. Ох, если бы мозг можно было выключить кнопкой пульта. Не пришлось бы бежать так далеко от себя.
Мужчина открыл створки массивного шкафа и увидел свое печальное отражение в зеркале. Осунувшееся лицо с длинными морщинами, как у перезрелого плода, говорило своему владельцу о наступлении заключительной перед старостью жизненной стадии, когда в теле еще остаются силы, а память и интеллект достигают высшей точки перед неотвратимым падением в бездну пенсионного слабоумия. Седина окаймляла его редкие волосы, как венец голову триумфатора, победившего всех в боулинге. У ног лежал бессмысленный наградной шар бессмысленной игры, заполняющей бессмысленную жизнь. Глядя в свои пустые глаза, он, как обычно, гадал, что же он оставит после себя и как быстро забудется близкими после смерти. Олег втянул живот и застегнул пуговицы на пиджаке. Затем поднял руки к лицу, схватил пальцами обе щеки и чуть растянул их в стороны и вверх, изображая улыбку. Получилось фальшиво.
– Сойдет, – сказал он и направился к выходу.
Автоматизм отточенных за целую жизнь движений сопровождал его всю дорогу сначала по первому коридору, потом по второму и далее к лифту. Но нет, он в последний момент решил свернуть на лестницу – если расстояние в семь этажей в любом случае придется преодолеть, то лучше тряхнуть стариной и размяться на ступенях в глупой попытке удержать за хвост молодость, давно его сбросившую, как саламандра.