Но, возвращаясь к приступу, я упустила момент его возникновения и обеспокоилась только в самый разгар головной боли. Нежные ласки с единственным в радиусе многих миль человеком слишком долго занимали мое внимание, и теперь куда-то бежать было уже слишком поздно – глаза начали закрываться, и казалось, что пол машины уходит у меня из-под ног. Платон испугался, но сразу же вскочил с места и принялся мне помогать. Почти не осознавая происходящее, я чувствовала, как он сажает меня на водительское сидение, а в моих ослабленных руках появляется грубая оплетка руля. Нежными, но уверенными движениями он заставил мои пальцы сжаться вокруг спасавшего нас всю дорогу штурвала, а сам, громко хлопнув дверью, побежал куда-то назад. Сейчас я могу писать об этом четкими вразумительными словами, но тогда все пространство в моей голове сжималось и уносилось вдаль, уступая место безудержной боли, нарастающей с каждым мгновением. Безумные всполохи нервных сигналов заставляли тело вздрагивать, а веки – часто смыкаться. Начался уже привычный мне хаос в теле, и скоро к этому ужасу должен был подключиться желудок, заготовивший уже великое множество кислой пены. Не в силах двинуться, я лишь отсчитывала последние моргания до потери сознания, как вдруг пространство вокруг меня начало двигаться. Сквозь частые черные паузы, как в поврежденный кинопленке с половиной потерянных кадров, я увидела движущуюся дорогу и уходящие назад кусты у правой обочины. Уже подготовившийся к извержению желудок тоже застыл в ожидании, а боль, сжавшая голову, словно тиски, перестала нарастать, отвлекшись на происходящее снаружи нашего с ней поля боя. А там было на что посмотреть – движение, медленное бегство от неизбежности. Как потом оказалось, Платон усадил меня за руль, а сам принялся толкать автомобиль по дороге, с огромным трудом сумев просто сдвинуть его с места. То был маленький шаг для человека, но большой шаг для всех нас. С каждым новым усилием сила инерции нарастала и скорость машины росла, уже перейдя в обычный пешеходный темп. Оставалось немного, чтобы ускориться до человеческого бега и спастись от неминуемой смерти, но нас начало клонить в сторону. Правое колесо стало шуршать о гравий обочины, и автомобиль перестал разгоняться. Тогда Платон крикнул что было мочи:
– Поверни руль! Держись по центру дороги!
Я, чудом избежав грозившего стать последним в моей жизни обморока, нашла в себе силы и двинула руками, поворачивая огромный автомобиль. Либо приступ отнял слишком много сил, либо рулевое управление было тяжелым, но я пыталась изменить курс, словно капитан корабля, всем своим весом навалившийся на штурвал. Сначала мы перестали выезжать еще дальше на обочину, но куда больших трудов стоило вернуться обратно, на ровную гладь асфальта. Благодаря невероятным усилиям Платона машина снова начала ускоряться, достигнув темпа легкой пробежки, а я выравнивала ее по центру дороги, не давая успехам парня скатиться в тартарары. Пейзаж раскидывался по сторонам, глядя на нас неподвижными горами справа и равнинами слева, но все находившееся вблизи, будь то камни или кусты, быстро проскакивало назад. Мы продолжали следовать по дороге к нашей цели, очень медленно, но неотвратимо. Платон кряхтел сзади, а я поражалась его всесильной самоотверженности. Мой внутренний зверь медленно отступал, не поворачиваясь спиной, но нервно озираясь по сторонам, делал неуверенные шаги назад, ослабляя хватку клыков. Он рычал, скалился, истекал голодной слюной, но становился все меньше в тумане воинственного сознания. Я медленно приходила в себя, руля по дороге. В конечном счете машина разогналась достаточно, чтобы Платон мог просто подталкивать ее сзади, пытаясь хоть как-то перевести дух и обуздать рвущееся из груди сердце. Немного оживившись, я вышла на дорогу и уперлась в открытую дверь, помогая нашему транспорту ехать вперед. Правой рукой я все еще управляла рулем, чтобы держаться ровно по курсу. Таким образом мы вместе толкали наш автомобиль, остаться без которого значило лишиться всего. Убегать на далекие расстояния, а потом возвращаться назад, теряя и без того утекающее сквозь пальцы расстояние, было смерти подобно, поэтому мы, как улитки, тащили с собой все имущество, медленно, но верно, так же, как это маленькое животное, оставляя позади мокрый след, в нашем случае – след от пота.
Солнце издевательски смотрело на наши измыленные лица, пока бесконечная дорога тянулась мучительно медленно, как реклама между эпизодами любимого телефильма. Через несколько изнурительных километров мы добрались до строения, увиденного со скалы Платоном, и взяли курс чуть правее, на съезд с дороги. Только остановившись и распрямив затекшие спины, сквозь пелену пота на глазах мы смогли разглядеть странное здание с заколоченными окнами и забитую железным куском забора дверь. Крыша не заканчивалась вместе со стенами, а шла вперед очень длинным, тридцатиметровым, козырьком, подпираемым двумя рядами странных колонн с расставленными поперек навеса аппаратами.