Потом он занял свое место и вцепился в руль, помогая машине на поворотах и нажимая на тормоз в нужных местах, чтобы не врезаться в автопоезд. Мы снова были в пути, как два беглеца, как два путешественника, как парень с девушкой, как инь с ян. Сытые, утомленные солнцем, вялые, как две рыбы, оказавшиеся на берегу, не понимающие, что их ждет впереди. А там все было туманно – черный прицеп полностью загораживал дорогу. Зато мы могли видеть разнообразные пейзажи по сторонам. Но, пресыщенные яркими красками и невероятными образами далеких гор, близких холмов, глубоких оврагов и длинных рек, мы все сильнее погружались в себя. Платон внимательно следил за дорогой, чтобы не врезаться в несущий нас вперед автопоезд, а я записывала эту историю. Иногда его рука гладила мою, иногда было наоборот. Мы ехали три сотни следующих километров разморенные удачей, как укротители грозной опасности путешествия, которым все оказывалось по плечу. Словно завороженные собственными успехами, чувствовали пойманную нами волну и даже мысли не допускали с нее соскочить. Держались за руки, улыбались и знали, о чем думает каждый из нас.
Вокруг начали появляться далекие признаки цивилизации. Вечнозеленая природа медленно растворялась в сером бетоне. С каждым новым километром она отдавала все больше пространства творениям рук человеческих, прощаясь с редким проезжавшим мимо грузовиком. Если бы водитель фуры сидел рядом, то назвал бы местность отдаленным пригородом Хезенбурга, но мы догадались и без подсказок. На низкой скорости неповоротливого автосостава, петляющего по дорожным развязкам, мы увидели знак с названием города и указатель. Конец поездки уже был не за горами, но от окружающей нас цивилизации остались только руины – развалины старых зданий и разбитые участки дорог, ведущих порой в пустоту чистого поля или тупиков, заканчивающихся в многометровых грудах мусора, словно киты возвышающихся над ровной гладью земли. Им не хватало только бьющих из головы фонтанов воды, а земле недоставало синего и бирюзового цветов, как в моей любимой книге про китобоя. Но ничего не поделаешь, приходилось обходиться малым. Океан – в тысячах километров от нас, а его рукотворное подобие из гор мусора – рядом, на расстоянии вытянутой руки. При должном воображении в этих бесформенных силуэтах можно было увидеть все что угодно.
Пока я щурилась, размышляя, кого еще можно вообразить вместо китов, руины дорог с горами мусора стали сменяться очертаниями более свежих зданий, уже не разрушенных, но все еще безлюдных, как необитаемые острова в бескрайнем океане. Оставалось лишь поражаться, на сколько километров тянулся пригород индустриального города, и можно было только представить, какой мощной и развитой агломерацией он был до Великого разлома. Полчища безликих строений стояли немыми свидетелями давних событий, не в силах что-либо о них рассказать, окружали собой оставшийся город, словно ореолом былого величия. Во второй раз за поездку я захотела сфотографировать эту контрастирующую с живой природой картину, но за неимением фотоаппарата попыталась зарисовать на чистой странице журнала для техосмотров. Этот неряшливый, быстрый набросок мало кому может описать захватывающий дух пейзаж из мертвых творений рук человеческих, вопреки ожиданиям зависший в бесконечности пленяющей неподвижности, как в чистилище между двух разных миров – нашего трехмерного и неизвестного четвертого измерения, в котором пока живет только мой внутренний зверь, грызущий голову изнутри, но постепенно я попытаюсь населить его остальными обломками пропавшей цивилизации, развеянной по бескрайним просторам страны.
После опустевших, осыпавшихся строений наконец-то пошли жилые районы, обветшалые, но с живыми людьми. Низенькие домики, собранные из подручных материалов – досок, железных плит, кирпичей, громоздились друг на друге, образуя хрупкие конструкции, как в самых последних раундах игры Дженга. Эти фавелы с бродягами в порванной безликой одежде соединялись с центром города огромными пищевыми путепроводами – теми самыми автоматическими доставщиками еды из телевизионной рекламы прекрасной, удобной жизни. Я помнила ту картинку с идущими со стороны небоскребов конструкциями, а теперь увидела ее целиком – с необрезанными цензурой развалинами жилищ нищих, убогих людей. Сюда же подходила вереница высоких железных вышек-передатчиков радиосигнала, шедших до этого вдалеке от дороги. Продолжая дорисовывать предыдущий запавший в голову образ, я не успела запечатлеть эту картину и вновь пожалела об отсутствии фотоаппарата. Хотя без денег на пленку и проявку владеть этим чудом техники не очень удобно. На всякий случай я поделилась своими желаниями с Платоном, внимательно маневрировавшим за петляющей по узким городским улицам двухсотметровой фурой. Идея фотоаппарата его очень воодушевила, впрочем, как любая мысль, прозвучавшая из моих уст. В этом плане ему надо было еще много работать над собой.