— Что можете сообщить, что по вашему мнению может иметь отношение к смерти? — произнес стандартную фразу майор.
— Понимаете, он всю ночь плохо спал, — рассказала она. — Кошмары снились. Я ему дала успокоительное и снотворное…
— Назначение врача имеется? — перебил её майор.
— Конечно!
Милиционер кивнул.
— Он спал, как убитый, до утра, — продолжала Аглая Стефановна. — Не проснулся даже в туалет. И ночью описался. Я ушла от него спать в залу. А утром слышу — грохот в ванной…
— Понятно, — неопределенно ответил майор. — Что еще?
Аглая Стефановна зачем-то посмотрела по сторонам, перегнулась через стол и шепотом сказала:
— Он седой. Понимаете, седой! Он же черноволосый был. Еще вечером у него на голове ни одного седого волоска не было! Ни одного! А утром вы сами видели. И лицо… У него ж ни одной морщинки не было! А теперь старик стариком. Ведь ему всего пятьдесят пять лет исполнилось.
Майор милиции только развел руками. В это время на кухню ворвался сын Дмитрий. Он посмотрел ошалевшими глазами сначала на мать, потом на милиционера, плотно закрыл дверь и проговорил тихо-тихо:
— Я знаю, кто это сделал! Знаю. Это он… Он!
— Кто? — спокойно спросил майор.
— Это… Это… Это… — Дмитрий попытался что-то сказать, но у него не получалось. Он только беззвучно, как рыба, открывал рот. — Он… Колдун…
Он схватился руками за голову, застонал, закричал:
— Я не могу сказать! Не могу! Мне больно!
Майор милиции вскочил, открыл дверь кухни, крикнул:
— Врача сюда! Срочно!
Вместе с врачом «скорой» они отвели Дмитрия в комнату, уложили на кровать. Врач вытащил шприцы, достал ампулу с лекарством.
Аглая Стефановна, стоя в дверях, плакала, глядя, как сыну вводят внутривенно успокоительное.
— Что за колдун-то? — словно невзначай поинтересовался майор, встав рядом.
— Не знаю, — пожала плечами Аглая Стефановна. — По осени сначала сына, потом мужа ни с того, ни с сего вдруг разбил паралич. Их в областную неврологию положили. А потом вдруг так же неожиданно они выздоровели. Я краем уха слышала, что это месть колдуна за то, что Дмитрий какую-то девочку обидел.
— Какую девочку? — заинтересовался майор.
— Не знаю, — огрызнулась Аглая Стефановна. — Понятия не имею. Он вообще скромный мальчик. Мухи не обидит.
— Ладно, разберемся! — заявил майор.
Maman и Альбина вернулись после обеда, к трем часам, держа в руках объемные сумки. Я успел позаниматься и даже сварил суп. Харчо. Говядины у нас в морозилке было много. А maman, уходя, вытащила замороженный кусок мяса с косточкой на полкило веса.
— Суп-харчо! — торжественно объявил я, забирая у maman тяжелую сумку. Разумеется, в первую очередь у maman. Потом уже у Альбины.
— Здорово! — улыбнулась maman. Альбина слегка нахмурилась, сводя брови вместе на кукольном лице.
— Пойдём помогу.
Я подхватил Алькину сумку и потащил в её квартиру.
— Минут через пятнадцать приходи на харчо, — пригласил я. Алька улыбнулась.
— На второе макароны? — спросила она.
— Ага, с котлетами!
Дома maman примеряла обновки. Закупились они основательно.
— Хорошо, что ты денег дал, — не оборачиваясь, заметила она. — В универмаге на Почтовой осенние сапоги выкинули. Гэдээровские и недорого. И очередь совсем небольшая.
— Алька твоя, — снизив голос, сообщила maman, — на рынке у спекулянтов белье кружевное купила. Сегодня тебе похвастается.
Она хихикнула. Я покраснел.
— Да я тоже разорилась, — вздохнула maman. — Комбинашку себе взяла у них.
Maman вздохнула и криво улыбнулась:
— Потратились мы, сынок… Спасибо тебе!
Она привстала, чмокнула меня в щеку.
— Добытчик ты у меня!
Звонок в дверь раздался крайне невовремя, совсем невовремя. Мы втроём приступили ко второму блюду.
— Кто там еще? — недовольно вздохнула maman, слушая, как кто-то очень нетерпеливый нажал кнопку звонка и не думал её отпускать. Альбина тоже скривилась. Я напрягся. Такая настойчивость меня, честно говоря, напрягла.
— Я открою, — сказал я, поднимаясь. У самой двери я накинул «каменную кожу». Не нравилась мне эта ситуация. Тем более, что сегодня ночью Амельченко-старший получил свою долю «люлей». Звонок не унимался.
Я сдвинул засов-щеколду и рывком открыл дверь, чуть не прибив стоящего за ней. В нашем доме двери были крепкие, толстые, деревянные, не фанерные и открывались наружу. Такую просто так не выбьешь.
Толстяк Димочка, Амельченко-младший, вовремя отскочил, а то получил бы по лбу. В расстегнутой дубленке, дорогой норковой шапке на затылке с круглыми бешеными глазами он занес вверх левую руку, чтобы дальше долбиться в дверь, а тут увидел меня, растянул рот в радостной улыбки и прошипел:
— Ты! Это ты!
Он поднял правую руку. Один за другим щелкнули три негромких выстрела, словно удары пастушьего кнута. Небольшой пистолетик, почти незаметный в его руке, я сразу не разглядел.
Я был одет в облегающую футболку и спортивные штаны. Пули даже не пробили одежду, осыпались мятым горохом вниз.
