— Зато я не люблю! — я встал из-за стола. — Зачем ты меня обижаешь? Я тебе повод давал сомневаться в твоей честности?
— Хватит, Антон! — лесник закрыл тетрадь, положил на неё ладонь. — В общем, из всех денег, которые ты мне выдал, осталось 140 рублей.
— Ну, осталось и осталось, — я махнул рукой. — Пусть у тебя побудут. Вдруг пригодятся? Поехали обратно. Подбросишь меня?
Василий Макарович подбросил. Я зашел в дом, переоделся, стуча зубами от холода. В это время на улице грелся мой «Росинант». Вышел, замкнул замок, сунув ключ себе в карман. Второй оставил у Селифана, третий — у лесника.
— Я провожу тебя до Коршево, — сказал лесник. Я попрощался с Цветаной — не поленился, дошел до бабки, которая выглядела лет на 45—50, не больше. Обнялся с Селифаном, который протянул мне традиционный мешок с «гостинцами». Поблагодарил его. В ответ он замахал руками, дескать, наоборот, он мне должен за помощь, а не я ему. Кстати, Цветана тоже мне дала небольшой мешочек с травами:
— Отдай матери, пусть заваривает и пьет…
Я пожал плечами, глянув на мешок магическим оком. Вроде трава и трава, ничего такого опасного. Цветана поняла меня, добавила:
— Это женский сбор. Чтоб оставались молодыми, женственными. Чтоб мужчины засматривались…
Я кивнул, дескать, понял.
На въезде в Коршево лесник стал мне сигналить, требуя остановиться. Я нажал тормоз, поставил «Росинанта» на нейтралку и ручник, вышел из машины.
Василий Макарович вышел ко мне, смущенно улыбнулся, что-то скрывая. Я его опередил:
— Что такое, Макарыч? Что случилось-то?
— Антон, — начал он. — Понимаешь, тут парень один живет. Недавно с армии пришел. И вдруг стал чахнуть ни с того, ни с сего. Может, глянешь, а? Уж заодно-то? Малый-то неплохой, добрый. У меня в помощниках до службы ходил.
На улице уже темнело. Домой всё равно по темноте возвращаться.
— Поехали! — я махнул рукой. — Посмотрим твоего страждущего.
«Уазик» осторожно объехал меня стороной, направился по дороге мимо церкви, магазина, сельсовета. Я, не отставая, поехал за ним.
Кстати, аппарат Зинаиды Павловны работал как часы. По сравнению с ним, «шестерка» Дениса Устинова казалась тарахтелкой, маленьким трактором. Двигатель работал ровно, почти неслышно. Ехать по дороге было одно удовольствие, которое омрачалось только при подъезде к гаражу. Негде машину помыть советскому человеку! Первый раз я помыл машину недалеко от гаража, на улице, возле колонки. Получил пару замечаний от прохожих. В общем, я решил налить дома пару десятилитровых пластиковых канистр водой и мыть машину либо поздно вечером, либо где-нибудь подальше от людских глаз.
Лесник остановил машину у неприметного деревянного дома-избы, с небольшим двориком, огороженным невысоким штакетником. Вообще дома в Коршево были, как и в Бахмачеевке, насквозь однотипными — избы, крытые шифером. Только одни побольше, другие поменьше.
Этот дом относился к категории тех, что поменьше, разве что наличники на окнах да дверях были позатейливее, поузорчатее, чем у других.
Мы остановились прямо возле калитки. Навстречу к нам никто не вышел. Василий Макарович первым, я за ним прошли через двор и без стука зашли в дом, прошли на кухню, встали в дверях.
— Данька! — громко сказал, почти крикнул он. — Ты дома?
— Дома! — из комнаты на кухню вышел высокий, статный, но худющий парень. — Здорово, дядь Вась! А кто это с тобой?
— Это Антон, — представил меня лесник. — Приятель мой хороший. А это Данила, мой помощник.
— Да какой из меня помощник, дядь Вась? — Данила равнодушно махнул рукой и, шаркая ногами, как старик, подошел к лавке, сел и глубоко вздохнул. — Всё болит. Сил нет…
Василий Макарович скинул сапоги, накинув на них портянки сверху, подошел к парню, приложил руку ко лбу.
— Температуры вроде нет, — сказал он. — Ну, всё, Данька. Хорош притворяться, мы тебя пришли лечить!
Он повесил телогрейку на гвоздь — их в стену напротив русской печи много было набито чуть повыше человеческого роста вместо крючков. Я последовал его примеру, снял куртку, разулся.
Данила вяло улыбнулся пустыми словно невидящими глазами.
— Пошли, пошли в горницу! — лесник ухватил его за плечо, поднял, потащил в комнату. Я последовал за ними. В горнице Данила присел на кровать. Я подошел к нему вплотную, зашел слева, справа, осматривая его магическим зрением. На первый взгляд у парня со здоровьем всё было в порядке. Ни одной «красной» зоны в теле. Даже странно. Я ни разу не видел настолько здорового человека. У него даже насморка не наблюдалось. Аура была ровная, спокойная, ярко-зеленого цвета.
Я посмотрел на лесника, пожал плечами.
— Что? — спросил он.
— Он здоров, — ответил я. — Даже странно. Вообще здоров, то есть абсолютно.
— Данька в погранцах служил, — сообщил Василий Макарович. Данила в это время безучастно с прямой спиной сидел на кровати, как его усадили, и не делал никаких попыток устроиться поудобнее, сменить позу, и только смотрел перед собой.
Я направил в него конструкт сна. Данила закрыл глаза и повалился набок.
— Что это он? — встревожился лесник.
— Усыпил я его.
