– Я ходила на родительское собрание. Что там творилось, дорогой мой, – это пусть твоя мама тебе расскажет. Я – не в состоянии. Я хочу только выбить дурь из этой девки, – потрясла она кулаками прямо перед носом Галь, еле удерживаясь от пощечины, – чтобы уберечь ее от срама исключения. Там, в педсовете, только и ждут любой ее выходки, чтоб выгнать вон. Так мне сегодня сказала Дана. До чего же она докатилась, Бог мой?! Я считала, что худшее уже позади, но, как видно, ошиблась.
Последнее предложение отрезвило Галь мгновенно. Лицо ее побагровело, глаза выкатились из орбит, руки сжались в кулаки, от прежнего ступора не осталось и следа. Она сейчас напоминала тигрицу перед смертельным прыжком. Шимрит, трепеща от того, что наговорила лишнего, отпрянула и инстинктивно прижалась к спинке кресла. Одед, также не ожидавший от подруги такого резкого перепада, встал между матерью и дочерью, не сводя с последней обезумевших от тревоги глаз.
– Ты переживаешь из-за моей дерьмовой школы? – разьяренно прорычала тигрица, наклоняясь к матери. – С какой же стати? Не видишь, что ли, что мне уже наплевать на все, и на нее в том числе? Пусть меня выгоняют! Я только обрадуюсь!
– Галь, прекрати! – вскричал Одед, цепенея от легкости, с которой любимая отказывалась от его близости в классе, махала рукой на их едва зародившийся роман.
– Мне все надоело, – вопила, распаляясь, девушка. – Какая там учеба, какая школа, когда меня уничтожили, а? Ты не смеешь требовать от меня сейчас этих вещей! Ты вообще не можешь предьявлять мне претензии! Разве ты тоже не пустила под откос свою судьбу и махнула на свою карьеру, когда мой папаша ушел от тебя к любовнице?
Впервые в разговоре с матерью Галь назвала отца «отцом», хотя и в очень грубой форме. Правда, это слово вырвалось у нее бессознательно, без эмоций, как сухая констатация факта. Но оно, все равно, сделало свое дело: Шимрит мгновенно превратилась из нападающего в жертву, бессильно распростертую в кресле перед неистовстовавшей дочерью.
– У нас, наверное, семейная традиция, – продолжала Галь Лахав. – Ты такой меня вырастила. Не пеняй, что я иду по твоим стопам!
– Это только моя, моя жизнь! – воспряла мать. – Ты должна быть сильней меня!
– Ах, вот как?! – подпрыгнула Галь и выпрямилась во весь рост. – Кто такое постановил?!
– Галь, Галь, пожалуйста! – взмолился Одед, схватив ее за плечи и пытаясь усадить на диван. – Не надо так с твоей мамой. Не видишь, как она страдает за тебя?
– Не за меня, а за себя, – все больше заводилась Галь, пытаясь снять с себя руки юноши. – Или ты не понял? Она хочет, чтоб я искупила ее ошибки, ее жизненный путь. Ей наплевать на то, в каком я состоянии. Эгоистка!
– Она тебя любит! – вскричал юноша. – И я тебя люблю! Так люблю! Подумай о нас! Не бросай меня одного в школе! Не злись на твою маму! Мы – твои самые близкие люди, и мы тебе желаем добра! Ты преодолеешь этот кризис, ты действительно должна его преодолеть, для своего же блага! Ты же слышала, – еще не все потеряно! Я буду рядом, я готов помогать тебе сколько нужно, особенно в учебе, и твоя мама тоже, но не будь так жестока с нами!
"Мы, мы, мы, мы тебя любим, мы готовы, но и ты должна – ради нас – то-то и то-то"… И это ей твердил поэт, который сам же написал: "Я не один, я с близкими людьми, но мне порой безумно одиноко". Какая горькая ирония! Девушка очумело поглядела на своего нового парня, в его увлажненные глаза, и ощутила себя так, словно ее предали снова. Тот, кто по всем определениям должен был понимать ее лучше всех других, тот, кто буквально проглядел ее в своем стихе, убеждал ее сейчас в банальной чуши, от которой никому легче не стало, да еще пытался что-то требовать. Он тоже был эгоистичен, как и все безответно влюбленные дураки. Галь уже раскаивалась, что разрешила этому болвану за ней ухаживать. Разочарование ее было огромным.
– Ты ничего не понимаешь, – процедила она сквозь зубы. – Оставь меня!
– Нет-нет, он все говорит правильно! – поспешила воскликнуть Шимрит, радуясь обретенной поддержке. – Доченька, не сдавайся! Все будет отлично, вот увидишь! Мы поможем тебе! Я найду учителей, которые подтянут тебя, психолога, который тебя проконсультирует…
Лучше бы она этого не говорила! На бедную мать обрушился шквал новых упреков и обид:
– Какой психолог?! Ты что, намекаешь мне, что я больная? А, может быть, это тебе он нужен, мама, может быть, из нас двоих больная ты?..
Галь почти сбила с ног оглушительная пощечина. Сперва она не сообразила, что произошло, а только охнула от пронзительной боли на левой стороне лица. Потом несколько секунд постояла, пригнув голову и прижимая ладони к с размаху огретой щеке, переваривая случившееся. Ее мать никогда, ни при каких обстоятельствах не поднимала на нее руку. Сама Шимрит до смерти испугалась своего поступка, не говоря уже о бедном Одеде, который, не успев вмешаться, весь сжался, ожидая того, что начнется.
– Извини меня, Галь! – диким голосом взвыла Шимрит Лахав, бросаясь к дочери, пытаясь ее обнять и поцеловать. – Прости, дочка! Это был первый и последний раз! Прости!
