Янив и Ран, – матерые парни, – в то же время думали об Одеде, которого никогда раньше не воспринимали всерьез, в чем сейчас глубоко раскаивались. Эх, они должны были составить Хену компанию в поисках этого тихони, помогавшему им с чертовыми декорациями! Они понимали это задним умом, но чувствовали себя от этого не легче.
Думала о нем и Офира. Как ни странно, она не испытывала и тени ревности к красавице Галь. В силу своего пройденного пути, та стала не больше, чем символом возрождения, восхождения из мрака – к свету, к которому невозможно было приревновать, как к обычной женщине.
Что касалось Хена, то он, точно боевой командир, вел за собой маленькую группу товарищей, которая и не думала расходиться, несмотря на конец короткого школьного дня, сначала к складу, а потом – к их классу, где валялись их вещи. К пиццерии у него не лежала душа, так же, как к чему-либо другому.
Оказавшись на пороге класса, все замерли от удивления. Одед Гоэль, из-за которого поднялся весь сыр-бор, сидел за своей партой, уронив на руки голову и, наверно, сидел так уже давно. Перед ним лежало несколько исписанных листов, рядом – раскрытая папка, из которой он вынул их. Он был настолько погружен в себя, что не услышал звука приближающихся шагов. Даже сейчас, когда вся компания стояла в дверях, он все еще пребывал в отрешении. Но ребята, оправившись от изумления, подскочили к нему, заставив опомниться, и тесно окружили.
– Одед, дружище! – вскрикнул Хен, схватив его за поникшие плечи. – Ну и заставил же ты нас поволноваться! Где ты был? Как ты здесь оказался? Ведь я искал тебя… Какой же я дурак! – ударил он себя по лбу. – Как же я не сообразил проверить здесь! Мне заморочили голову, и…
– Как ты, Одед? – вторила ему Шели. – Ты так долго не возвращался, что мы подумали, что с тобой что-то случилось.
– И случилось же, – тихо сказала Офира, глядя на вспухшие от слез глаза молодого человека, которые он не мог от них скрыть, и на его поникшее лицо.
Парень сосредоточенно оглядел обступивших его одноклассников, застенчиво сгреб исписанные листы в папку, и весьма ровным, почти спокойным голосом, стал убеждать их, что с ним было все в порядке. Также он попросил прощения за то, что неожиданно бросил их. Была ли еще нужна его помощь? Ему ответили, что нет, на сегодня работа уже была закончена. Это было заведомой белой ложью, так как, на самом деле, они много чего не успели.
– А почему вас так мало? – спросил Одед. – Где все остальные?
– Они ушли, – сказала Шели, немного отстраняясь от него. – Они должны были уйти.
– Который час?
– Скоро час дня.
– Ничего себе, как время быстро прошло, – печально произнес Одед. – А я и не заметил.
Он попробовал извлечь из себя улыбку, но у него ничего не вышло. Его медовые глаза заволокла дымка, уголки рта горестно приспустились. Хен, Шели, Ран, Янив, Офира, Шири с состраданием на него смотрели. Все тяготились вдруг воцарившемся молчанием, но не решались нарушить его. Впрочем, Одед заговорил вновь сам:
– Я видел Галь.
Он произнес это совсем просто, даже со скромной ухмылкой, после чего оглядел столпившихся вокруг товарищей, как будто ожидая их реакции. Те же продолжали понимающе на него смотреть. Лишь Хен, не желая растягивать ожидание друга, так же просто ответил:
– Мы так и знали.
– Как? – поразился тот.
– Вчера мы с Шели и Даной Лев встречали ее у ворот пансионата, когда ее выписали, и Дана сказала, что сегодня ей нужно было явиться сюда на собеседование с директрисой.
Потрясенный юноша долго и пронзительно глядел на пару своих лучших друзей, скрывших от него такие подробности, и укоризненно воскликнул:
– Вы вдвоем встречали ее и ничего мне не сказали?
– Зачем? – мягко возразила Шели. – Тебе это было ни к чему. К тому же, она сама не хотела никого больше видеть.
Одед Гоэль залился краской смущения и точно невзначай потянулся рукой к своим скомканным в папке листам. «Стихи», – догадались Хен, Шели и прочие, но двух первых особенно удивило, что их застенчивый друг на сей раз совершенно не скрывал своих мыслей и чувств. Наверно, сегодня выдался такой день, что все карты сами собой легли на стол, и не было никакого смысла что-либо утаивать. Возможно, завтра некоторые из них пожалеют о своей откровенности, но сейчас никто не мог вести себя иначе.
– Я не сержусь на вас, – сказал Одед, как бы в ответ на объяснение Шели. – Я не сержусь ни на кого из вас, друзья, и на Галь в том числе. Если б вы знали, как вы мне все дороги! Знаю, я произвожу впечатление ненормального, который прячется в своем панцире, но это не так. Душой я всегда был с вами. Всегда! Просто не было возможности проявить себя.
– Почему ты оправдываешься? – удивился Янив. – Мы все прячемся в свои панцири. Сегодня я это понял. Это не стоит оправданий, это – так и есть.
– Я не оправдываюсь, – тихо возразил Одед, – а пытаюсь выговориться… потому что я всегда молчал… даже в особые моменты… больше так не могу. Если вам неприятно, – обратился он к притихшим одноклассникам, – то можете остановить меня. Я не обижусь.
