Говоря это, он вопросительно обводил их глазами, словно в ожидании сигнала, что его будущие сентенции никого не интересовали. Но все молчали в ожидании того, что он скажет. Прежние бесшабашные собутыльники и их подруги за последний час нахватались столько разоблаченной фальши, что были готовы выслушать искренние, по-настоящему выстраданные слова человека, которого все называли лопухом и рохлей. Урок Галь Лахав научил их слишком многому, и, по-видимому, только их одних.
Видя это, Одед Гоэль тоже неловко замолчал, словно справляясь с робостью, и вдруг сам же отмахнулся:
– Нет, не стоит, все это глупости.
– Нет, стоит, стоит! – вскричала Офира, бросаясь к нему. – Мы тебя слушаем!
– Глупо, глупо, – твердил Одед. – Самому все кажется очень глупым: и этот момент, и все, что я делал до сих пор. Хотя, я сделал все, что мог.
Он сам не заметил, как его понесло, и начал говорить все тверже, постепенно повышая голос.
– Я не мог, не умел быть таким, как все, и стерпел из-за этого предостаточно. Разве можно в нашем возрасте не курить, не хлестать пиво, не лапать девочек? Причем, чем больше – тем ты популярней. Тебя уважают, тебе стараются подражать. На вечеринках ты – король, в классе – тоже. Ты – мужчина, герой-любовник. Рядом с тобою всегда самые сексапильные красотки, которых их подружки к тебе ревнуют. Конечно, не все такие, – опередил он назревавшее возражение, – но именно таким быть – принято. Согласитесь, что это принято. Потому, что все те, кто ведут себя иначе, отстраняются от большинства и ищут себе тех, кто их поймут… если только те другие сами не находят их раньше, – грустно взглянул он на Шели и Хена. – Спасибо, ребята, что вы когда-то меня нашли! Сам бы я не осмелился подружиться с вами!
Шели Ядид не выдерживала этих почти спокойных, сознательных, разящих слов. Она уткнулась лицом в широкую спину Хена и тихо заплакала.
– Знаете, – продолжал молодой человек, – есть такие несчастные люди, у которых вся жизнь проходит перед глазами, а они все стоят и стоят, как вкопанные, и не могут ее догнать. Из-за страха. Я – из их числа. Подумайте только: более пяти лет я был влюблен в прекрасную девушку, так влюблен, что был готов ради нее на все! И что же я видел? Сначала – то, что она спала с другим, моим собственным другом. Потом – что ее растоптали, и что даже в этой ситуации я не был ей нужен. И, напоследок, я увидел ее смерть… ее буквальную смерть. Теперь она, слава Богу, вернулась к нам, еще красивей, чем была когда-то. Я опять увидел ее, стоял к ней настолько близко, что раньше не мог и мечтать об этом, и – опять упустил… упустил этот момент… как и все предыдущие!
– Что между вами было? – взволновался Хен.
– Что всегда могло быть между мною и Галь? – воскликнул тот с надрывом в голосе. – То, что тебе покажется смехотворным, а мне…
– Но вы хотя бы поговорили?
– О чем нам теперь разговаривать? Не о чем же!
– Так что же случилось?!
– Ничего, – подавленно бросил парень. – Ничего между нами не было, и никогда не будет. Я, к сожалению, умею говорить лишь на бумаге. В стол. Вот и сейчас, я вдоволь выговорился.
Он рывком вытащил из папки исписанные листы, прокашлялся, и приступил к чтению вслух:
Он стал пунцовым, его руки мелко задрожали, в глазах вновь засверкали слезы, но он, в трансе откровения, не обращал на это никакого внимания. Впервые прорывая ту высокую стену, которой когда-то давно себя обнес, он ни с чем и ни с кем не считался. Самые разные и крайние чувства бурлили в нем: освобождения, незащищенности, непривычки, боязни отвержения, стыда и неясно откуда вдруг появившихся решимости и мужества. Лишь он один, изгой, знал, чего стоило ему зачитать вслух свои, словно сдирающие с него кожу, наивные, никому не нужные стихи. Однако он, сдерживая рыдания, не останавливался:
