— Я перезвоню через десять минут.
Положив трубку, Софи-Клер вдруг сообразила, что не помнит телефон мужа. Бывшего мужа, поправила она себя; боже мой, какая я была дура; единственный человек, который меня любил; да, все верно, он несносен, потому что, кроме этих русских картин и икон, для него ничего не существует; конечно, было обидно, когда он отказывал в том, чего я заслуживала, но ведь он отказывал мне в платьях от Пьера Кардэна, можно обойтись и без них; что же делать, если я не заболела его болезнью, что делать, если я была, да и продолжаю быть обыкновенной женщиной?!
Она поднялась с тахты; голова разламывалась; сосуды, наследственное; папа умер от инсульта; слава богу, не мучился, не страдал от недвижности или немоты, только бы не этот ужас; Шеня (о муже она думала так же, как о сыне, слово «Женя» не получалось у нее ни в разговоре, ни в мыслях) читал мне какого-то русского писателя:
«Легкой жизни я просил у бога, легкой смерти надобно просить»; как верно и как горько; подошла к столу, выдвинула ящик, нашла старую телефонную книгу, открыла страницу на «Р»: Ростопчин; неужели тут тоже нет, все в Париже? По счастью, телефон Ростопчина был; она позвонила в справочную, ей сказали код Швейцарии, Цюриха; князь был в офисе еще; как обычно, сидел там допоздна.
— Что случилось? — спросил он, выслушав Софи. — И почему он сам не позвонил мне?
— Ты же знаешь, родной, у него твой характер. Он обижен на тебя и не станет унижаться.
— А разве перед отцом можно унижаться? Да и чем я обидел его?
— Не будем ссориться, ладно? В конце концов, речь идет о жизни и смерти мальчика...
— Что?!
— Да, именно так. Он купил не ту землю, у него отрезают водоснабжение, это гибельно для его предприятия с коровами... Словом, я не знаю подробностей, но, если ты не вышлешь ему пятьдесят тысяч долларов, он погибнет...
— Пожалуйста, успокойся и не плачь, бога ради... Я сейчас позвоню ему. У меня нет свободных денег, я отложил тридцать тысяч на аукцион...
— Неужели тебе дороже эти картины, чем судьба сына?!
— Ты же знаешь, что я сделал для него все, Софи. Не будь несправедлива...
— Ты хочешь сказать, что у тебя нет денег, чтобы помочь мальчику?
— Я не могу взять деньги из дела, Софи. Это будет банкротство, понимаешь? Только потому, что я веду дело, ты продолжаешь жить так, как тебе хочется.
— Откуда ты знаешь, как мне хочется жить?! Не говори за меня, пожалуйста! Только я одна знаю, как мне хотелось жить!
— Разреши, я перезвоню Жене, а потом сразу же соединюсь с тобой.
Софи не ответила, положила трубку; ну и характер, подумал Ростопчин, это она к старости подобрела, как же я терпел ее раньше? Терпел, потому что любил. Нет, не так. Потому что любишь. Степанов верно читал: «К женщине первой тяга, словно на вальдшнепа тяга, было всяко и будет всяко, к ней лишь останется тяга». Как хорошо, что я бросил курить, непременно сейчас тянул бы одну сигару за другой. Хотя Черчилль смолил до девяноста одного года. Фу ты, черт, какая-то путаница в голове. Ну-ка, сказал он себе, соберись, и не сучи нотами. В жизни бывало хуже, много хуже; какие пустяки; в конце концов, речь идет о деньгах; на старость хватит, сколько мне осталось, кто знает; вспомни, что было с тобою, когда ты понял, что Софи ушла от тебя, ушла потому, что не любила, никогда не любила, терпела попросту, а что может быть страшнее для мужчины, когда он поймет эдакое? Вспомни семнадцатилетнюю девочку из Ниццы, которую расстреляли у тебя на глазах в сорок третьем. Вспомни, как вы страшно жили с мамой после войны. Вспомни, как жарили картофель на прогорклом маргарине, соскобленном с тарелок в ресторане, и ничего, смеялись, ах, какое было счастливое время, когда жила мамочка, голодное, нищее прекрасное время...
— Алло, Женя, здравствуй, это я.
Сын ответил по-испански, потом перешел на английский:
— Добрый день. Ты уже в курсе?
— Мама рассказала мне довольно сумбурно...
— Дело в том, что у меня не было достаточного количества денег, когда я покупал эту землю, чтобы нанять хороших адвокатов... Ты ведь дал мне в обрез...
— Я дал тебе столько, сколько ты просил.
— Мне бы не хотелось слушать упреки, папа.
— А в чем я тебя упрекнул? Алло... Ты слышишь меня?
— Да...
— Ты не мог бы срочно прислать мне все документы, Женя? Я готов нанять хорошего адвоката.
— Бесполезно. Мама, видимо, сказала тебе, что в сложившейся ситуации меня могут спасти только деньги — пятьдесят тысяч долларов.
— Хорошо, я что-нибудь придумаю. Однако завтра — это нереальный срок. Те деньги, которые у меня свободны, уйдут на аукцион.
— А то, что ты выкупишь на аукционе, уйдет в Россию?
— Бесспорно! Странно, что ты спрашиваешь об этом...
— Не кажется ли тебе это жестоким, папа?
— Не будем судить о жестокости. Это довольно сложный вопрос, кто жесток по отношению к кому и все такое прочее...
— Я редко тебя просил о чем-либо.
— Тебе не приходилось меня ни о чем просить. Я угадывал твои желания...
— Ты не выполнил мое главное желание.
Ростопчин не сдержался:
