— Подождем той поры, когда твоя жена уйдет с другим, бросив тебе детей... А я по прошествии лет, когда дети вырастут, попрошу тебя вернуть ее в постель, ладно?
— Это бестактно, папа.
— Правда всегда тактична.
— Словом, ты отказываешь мне?
— Нет, не отказываю. Я говорю о нереальности срока. Посоветуйся со своим юристом...
— У меня нет юриста.
— Заведи. Я оплачу расходы. Деньги будут переведены сегодня же, назови номер счета. Попроси его обговорить условия платы с теми людьми, которые наступают тебе на горло...
— Никто мне не наступает на горло!
— Это русское выражение. Пусть он договорится о сроке платежей, я вышлю гарантию.
— Они не соглашаются на отсрочку платежей.
— Попроси своего юриста — ты наймешь его сейчас же, самого лучшего в городе — связаться со мною. Я буду ждать звонка в офисе.
Сын не попрощался, положил трубку; сейчас позвонит Софи, подумал Ростопчин, начнется мука; вполне может приехать в Лондон и устроить скандал.
Он похолодел от этой мысли, потому что понял, насколько она реальна; боже ты мой, кто это придумал, что к старости у человека жизнь делается проще?! Неправда, о, какая это неправда! Наоборот, ничто так не сложно, как старость, время подведения счетов, реестр на то, что не свершилось в жизни, не получилось, минуло, прошло рядом...
Софи позвонила через десять минут; он отчего-то сразу же понял, что она выставит ему счет на телефонные разговоры, франков пятьсот, не меньше; при чем здесь счета, как-то устало спросил он себя, бог с ними, просто очень обидно ощущать себя старым, когда ты один и никому не нужен, пустота вокруг, книги и картины, будь все неладно. Нет, самое страшное, если тебе делается скучно, словно все, что происходит, уже было с тобою, много раз было, и все кончалось всегда скукой... Право же... Начиналось любовью, а кончалось... Любовь? Что это такое, кстати говоря? Наверное, постоянное желание сделать хорошо тому, кого любишь... Но ведь мое «хорошо» разнится от понимания «хорошо», которому привержен тот, кого ты любишь... Точнее, видимо, оказать, что любовь — это постоянное нежелание сделать дурно, неловко, неприятно тому, кого любишь, обидеть хоть в чем-то. Любовь — это когда ты для другого, и уж отсюда для себя, но только потом. Все остальное — а ты ведь думаешь о своем, сказал себе Ростопчин, не в силах подняться из-за стола — зиждется на изначальной ошибке или корысти.
Он все-таки заставил себя подняться, отошел к стеллажам, открыл бар, налил рюмку, прополоскал рот, почувствовал, как зажгло нёбо, боль в затылке стала отпускать...
«Однако же когда ошибка или корысть соседствуют с дисциплиной, — подумал он, — тогда возникает новая ситуация; дисциплина — великий организатор как чувства, так и закамуфлированного бесчувствия. Порою любящий — не сдержавши характер, бывает же, господи, — обидел ненароком, и любви нанесен непоправимый удар, а может, она и вовсе разбита. Иной же корыстолюбец, преданный дисциплине, так ведет свою партию, что делает любовь очевидной и постоянной. И как же дисциплинированно лжет обманщик, чтобы сохранить лицо любви! Это ж так просто: вечерний чай, дежурная улыбка, разговоры о детях, все чинно и пристойно, как у людей. Неужели дисциплина лжи — единственный гарант добрых отношений мужчины и женщины, а проявление человеческой искренности — главный разрушитель любви? Где бог, где дьявол? Неужели сатана с хорошими манерами более угоден людям, чем пророк, брякающий то, чего не хотят слышать?!
Разговор с Софи был тяжелым, со слезами; нельзя быть черствым эгоистом; речь ведь идет о мальчике...
— Повторяю, я ни в чем не отказываю Жене, как никогда не отказывал. Ни тебе, ни ему. Пойми, я не могу вынуть из дела столько денег сразу. Я вышлю вексель, гарантийное письмо, этого совершенно достаточно... В конце концов — извини, пожалуйста, что я вынужден сказать тебе это, — но и его семья, и ты живете тем, что я зарабатываю; нет, я ни в чем вас не упрекаю, неужели сказать правду — значит, упрекнуть?
— Ты бессердечное чудовище, — Софи снова заплакала. — Не заботиться о сыне! Это же страшно! Ты компьютер, а не человек, какой ужас, что я тебя встретила, какой ужас!
— Софи, дорогая, пожалуйста, настройся на то, что я тебе в который уже раз объясняю... Я улажу дела Жени... Да и если бы аргентинские коровы были единственным источником его дохода... Но ведь мой здешний дом принадлежит ему. Мое дело завещано ему. Я не знаю, кому ты отписала дом в Эдинбурге, я подарил его тебе, и ты вправе распоряжаться им как хочешь, но ведь он тоже может быть Жениным... И парижский апартамент, который я тебе подарил, и этаж в Глазго... Не надо обижать меня попусту, говоря, что я не забочусь о Жене. Мне непонятно, что случилось с его землей, я хочу в этом разобраться. С помощью специалистов... Ты успокоилась?
