Когда Розен ушел к заместителю министра, ведавшему связями с банками, Савин, пригласив Степанова задержаться, спросил про дочек, посетовал на то, что после инфаркта врачи до сих пор запрещают ему заниматься теннисом, поинтересовался, когда выходит книга их общего друга, доктора биологии Юрия Холодова, что нового у профессора Пахомова, какой талантливый стоматолог, приезжал ли Хажисмел Саншоков, лесник из Кабарды, и, только провожая Степанова к двери, поинтересовался:
— Ты в этом человеке уверен?
— В каком смысле? — не понял Степанов.
— Какой-то он хлипкий... Не подведет тебя?
— В чем?
— Как в чем?! Ты ведь не только мне рассказал, как этот Панамский американец хочет отблагодарить нас за свою спасенную жизнь, как восторгается деятельностью Ростопчина... Ты, кстати, не думаешь, что князя могут ударить?
— Не думаю. Он независим. Да и за что его ударять?
— Черт его знает... Я много раз наблюдал переговоры, знаешь ли... Накануне подписания больших контрактов... Ты себе представить не можешь, как каши партнеры бьются за каждый цент, за полцента... На этом, кстати, и стоят... А он такие ценности нам отправляет... И не кто-нибудь, а аристократ, в классовой солидарности не упрекнешь...
— Упаси бог, если стукнут. Ты не представляешь себе, какой это славный человек.
— Почему? — Савин пожал плечами. — Представляю... А этот твой протеже — слабенький, безмускульный.
— Не я ж его приглашал в это дело, сам меня нашел.
— Понимаю... Это я так, на всякий случай... В Лондоне помощь не потребна? Там мы ведь тоже торгуем станками, идут довольно неплохо, хотя кое-кто пытается помешать; словом, для кого — бизнес, для кого — политика...
Милая Нюта!
...Закончил наконец морозовские панно и принялся за «Богатыря». Пользуюсь светом и потому все праздники и сейчас днем никуда не выхожу. Администрация нашей выставки в лице Дягилева упрямится и почти отказывает мне выставить эту вещь, хотя она гораздо законченное и сильнее прошлогодней, которую они у меня чуть не с руками оторвали... Хочу рискнуть с ней на академическую выставку, если примут. Ведь я аттестован дэкадэнтом. Но это недоразумение, и теперешняя моя вещь, мне кажется, достаточно это опровергает. Как видишь, я себя утешаю, потому что мне, по крайней мере, не мешают в моей мастерской. Наде грустнее: ее право на артистический труд в руках Мамонтова, у которого в труппе... полный разгул фаворитизму... Ей мало приходится петь; опускаются руки на домашнюю работу; стерегут скука и сомнение в своих силах. Правда, отдохнули мы немного, имея возможность принимать и попраздновать добрейшего Римского-Корсакова... Он кончил новую оперу на сюжет «Царская невеста» из драмы Мея. Роль Царской невесты Марфы написана им специально для Нади. Она пойдет в будущем сезоне у Мамонтова, а покуда такой знак уважения к таланту и заслугам Нади от автора заставляет завистливую дирекцию относиться к ней еще суровее и небрежнее...
Твой Миша16.
Фол никогда не слыхал имени Герхарда Шульца; они никогда не встречались; жили на американском континенте, но в разных частях его — один на юге, в Парапвае, другой на севере, в Вашингтоне; Шульц был дедом уже; семья его насчитывала сорок семь человек, счастливый муж и отец; Фол поселился отдельно от семьи, горестно одиноко, отдаваясь целиком работе, которая — после того, как он расстался с Дороти — стала его страстью; Шульц жил в роскошной гасиенде на берегу вечно теплой, хоть и буро-красной, грязной на вид Параны; фол снимал номер в отеле; две комнаты, окна выходили во двор, колодец; а еще говорят, что в Вашингтон приезжают смотреть, как цветут вишни; разве что восторженные туристы, их возят из Нью-Йорка, очень престижно — за один день побывать в обеих столицах.
