— Нет.
— Так ведь там всегда дожди.
— Не больше, чем у нас. Слушай, Зитуля, почему ты ко мне, старику, ездишь?
Зита рассмеялась.
— «Старик»! Ты не знаешь, что такое старик. Ты умеешь цветы дарить. Женщине ничего не надо, только б подарили цветы. Так приятно.
— Объясни, почему.
— Но ведь ты даришь? Значит, понимаешь, как это важно...
— Говорят, что надо. Я штудирую мировую литературу, учусь льстить женщинам. Зита поставила посуду в сушилку, оглядела маленькую кухоньку, села на табурет возле окна, подперла щеку кулачком и вздохнула.
— Жизнь какая-то дурацкая, да, Юрьевич?
— Есть несколько. Что это тебя в минор потянуло?
— Так... Ты женился, когда я в первый класс пошла, а Лыс и мой Колька родились в один год. Ты один, и я одна, а вместе нам быть нельзя — ни мне Колька не простит, ни тебе Лыс и Бэмби. Ты мотаешься, от себя убегаешь, а меня красавцы обхаживают. Говорят, судьба каждого предопределена заранее. Верно, да?
— Черт его знает. Наверное.
— Ты счастливый, у тебя есть любимое дело... Пойдем чемодан укладывать?
— Айда.
Золотой человек, подумал Степанов; самое страшное, когда в женщине проглядывает хищница; а в общем-то, не мы ли их такими сделали? Унизили до равноправия, ей теперь, бедолаге, и в очереди стоять после работы, и обед готовить, и белье в прачечную нести. А он телевизор смотрит, возлежа на диване. В тапочках. Хоть бы босой, в этом есть что-то мужское, так нет ведь, все норовят в шлепанцы влезть, домашний покой, сплошная благость...
Зита собрала чемодан быстро и споро; так только Бэмби умеет складывать, подумал Степанов; у Бэмби началась своя жизнь; и слава богу: я не вправе ее ни в чем «упрекнуть, я обязан радоваться этому; иначе все будет противоестественным; годы — это потери, и ничего с этим не поделаешь; Роланд испытывал счастье, только если против него выходила на поле брани сотня; когда ему противостояли пять рыцарей, он чувствовал раздражение; с каждым прожитым днем врагов у тебя все больше; болезни; одиночество; страх перед усталостью, которая не позволяет писать, так как ты мог раньше, бессилие веред мыслью в том, что не успеешь сказать все, что обязан; литератор подобен аккумулятору, жизнь — постоянная подзарядка, только-только поднялся до понимания чего-то общего, только-только ощутил Слово, как вдруг хвороба, и все уходит с тобою в небытие... Ах, как прав был Уайльд, корда говорил, что слово более могуче, чем музыка или краски, оттого что в нем и страсть, и одухотворенность, и музыкальность, и цвет, и, главное, мысль... Хотя тайна накопления слова вечна, и счастье, если ты окажешься хоть частицей этого процесса...
— Знаешь, я иногда думаю, — сказал Степанов, когда они вернулись на кухню и Зита включила маленькую электрическую плитку, — что все эти мои трепыхания с нашими картинами не очень-то и нужны...
— А ты не слушай идиотов... И потом тебе завидуют... Живешь, как хочешь, девушки к тебе льнут, здоров...
— Здоров, — повторил Степанов. — Мечтаю скорее лечь на койку и уснуть.
— А мне нравится смотреть, как ты спишь. Тебе страшные сны показывают?
— Я их не помню. Бэмби все свои сны помнит.
— ...Я так ею на выставке любовалась, так восхищалась ею. Какая же она красивая... Похожа на Надю.
— На меня тоже.
— А мой Колька на отца похож. Меня это стало пугать.
— Не вздумай при нем ругать отца. Это оттолкнет от тебя мальчика.
— Я знаю, хвалю его отца, все время хвалю... Знаешь, как трудно постоянно врать?
— Но ведь что-то хорошее у тебя с ним было?
Зита пожала плечами.
— Рыбу прожаривать?
— Ни в коем случае. Я сыроед.
— Знаешь, все-таки самая прекрасная поэтесса — это Цветаева.
— Ты любишь только ее и Ахматову, да?
— Наверное. Только несчастья создают великую поэзию.
— У вас с ним было хорошее! — убежденно сказал Степанов. — Разве Колька — это не самое прекрасное в твоей жизни?
— Да, — сказала Зита. — Верно.
В восемь утра позвонила Бэмби.
— Па, я не опоздала?
— Нет.
— Сейчас приеду и отвезу тебя в Шереметьево.
— Хорошо.
Зита вздохнула.
— Не говори Бэмби, что ты зря занимаешься своими картинами, это очень больно слышать, так больно, что прямо сердце разрывается... Кто обидел тебя?
— Никто. Просто мне показалось.
— Не обращая внимания... Сколько у меня еще есть времени?
— Минут десять. Выпей кофе.
— Не хочу. Я хочу поцеловать тебя. И, пожалуйста, позвони, когда приедешь; ты ведь только перед отъездами звонишь... А потом красавцами коришь...
— Выходишь замуж за него?
— Да.
— Правильно.
— Нет. Неправильно, просто он спортсмен, мастер, — Кольке это нравится, мальчишка ведь...
— Ты тоже мастер.
Она усмехнулась.
— Я бывший... А он гонщик, понимаешь... Но, если скажешь, что не надо, я не выйду.
Степанов закурил.
— Увы, я скажу «надо».
— Я все равно стану приезжать к тебе.
— Это будет нечестно.
— Честно. Любви у нас нет с ним, так, мирное сосуществование, очень удобно.
— Ты очень одинокий человек, Зита...
Она покачала головой.
— Очень одинокий человек ты. И я ужасно люблю тебя...
