В квартире никого не было: старшая дочь, Бэмби, отправилась за город к приятелю, младшая, Лыс, поехала за город к Наде, очень любит мать, никого так не любит, как ее; Степанов пошел к себе в мастерскую, достал из шкафа пару рубашек, джинсы, кроссовки; всегда мучительно собирался, обязательно забудет что-нибудь важное, а лишнее положит в чемодан; позвонил Зите; очень хороший и добрый человечек.
— Как у тебя сегодня дела, маленький?
— Как всегда. Будни, Митяш, скучаю; о вас думаю.
Степанов давно не звонил Зите; удивился; кажется, раньше она меня на «ты» называла, терпеть не мог одностороннего «ты».
— С каких пор ты меня на «вы»?
— Я всегда вас так называла.
— Черт, не может быть...
— Правда. Просто не обращали внимания... А может, раньше называла на «ты», не помню... я же вас забыла. Скучаю и забываю, забываю и скучаю...
— Ну да, — он усмехнулся. — Я тебя в Доме кино с таким красавцем видел, что просто сил нет.
— Это когда же?
— Да с месяц назад.
— А вы с кем были?
— С мужчинами, — Степанов вздохнул.
— Так и поверила.
— Как-то странно вы, женщины, устроены. Молчала бы ты, Зитуля, грех ведь.
— Хотите, чтоб я к вам приехала?
— Хочу.
— Надо помыть кухню?
— Попала в десятку. Да и собрать надо меня.
— А вы куда?
— Ненадолго.
— Снова на полгода исчезнете?
— На неделю.
— Тогда красавцев не поминайте. Сами исчезаете постоянно, а меня, бедную, попрекаете... Вы один?
— Нет. С мамой и детьми.
Зита рассмеялась.
— Ладно. Еду.
— У тебя деньги есть?
— Нет.
— Одолжить можешь?
— Попробую. А что надо?
— Купи в кулинарии что-нибудь.
— Я девушка безынициативная, вы мне указания давайте.
— Свекольных котлет купи. А если есть ледяная, у нас вообще будет сказочный стол.
«Хороший человек, — снова подумал Степанов, положив трубку. — Их поколение чудесное, лучше нашего, легче, что ли; беспечнее. Мы-то запрограммированы на дело. А может, это правильно? Может, наоборот, тревожно, что они так легки и беспечны? Откуда это? Как откуда, — возразил он себе, — от спокойствия. Войны не знали, карточек на хлеб и ботинки; страшных ночей не знали, когда никто не ведал, будет ли утро; конуры в коммуналках тоже не знали, когда один коридор, двадцать жильцов и две плиты, очередь на которые расписана, и на ванную комнату тоже, а у туалетов так целые баталии разыгрывались...»
Степанов однажды, когда еще был жив его друг Режиссер, пришел к нему на студию — в Лихов переулок и попросил подобрать московскою хронику, начиная с сорок пятого года; улицы, рестораны, дома, театры, магазины, квартиры. Девочки из монтажного цеха работали два дня, приготовили пять коробок; Степанов и Режиссер заперлись в маленьком зале, просмотрели материал и долго потом сидели молча, смоля сигареты.
— Ты что пишешь? — спросил тогда Режиссер.
— Сорок четвертый год.
— А зачем хроника?
— Не знаю... Видимо, без ощущения исторического оптимизма нет искусства. Я-то помню нашу Можайку в снегу и грязи, и было это в сорок пятом, и в сорок девятом то же было; я-то помню, как ужасно были одеты наши люди: черный или синий цвет, сплошная униформа, разве что бурки попадутся, начальственные бурки, белые с желтым кожаным ободком, мы-то помним с тобою, сколько людей ютились в коммуналках, но проверить себя необходимо. Вот и проверил.
— Когда ты купил первый телевизор?
— Телевизор-то бог с ним, а ведь тридцать лет назад мало кто знал, что такое холодильник. А вот поди представь сегодня, как жить без холодильника. Можешь?
— А ты?
— Не могу. Хоть убей, не могу. А ведь американцы почти в каждом доме имели холодильник еще в тридцатых годах...
— Зато у нас самые красивые девушки на земном шаре. Не согласен? — улыбнулся Режиссер.
— Согласен.
Зита пришла со свертком и сразу же стала мыть посуду. Это у нее какая-то страсть, подумал Степанов, вытирать пыль и мыть посуду, в гены заложено, не иначе.
— А масло у тебя есть? — поинтересовалась Зита, легко поцеловав его в щеку легкими холодными губами. (Занятно, подумал Степанов, как это странно все у них: — стоит войти в твой дом и начать мыть посуду, «вы» исчезает, только «ты», отчего так? Он вспомнил фильм «Их было пятеро», боевик пятидесятых годов; там была замечательная актриса, она играла проститутку; драматург написал ей прекрасные слова, когда она поднималась с мужчиной, который любил ее, на фуникулере в Париже и он предложил ей перейти на «ты», она отказалась: «Через мою постель прошло так много солдат, они так легко называли меня на «ты», что высшим благом любви я ощущаю право говорить «вы» тому, кого люблю, и от него слышать это же...»)
— У тебя есть масло? — переспросила Зита.
— Кажется.
— Если нет, мы погибли. Свекольные котлеты развалятся, положи я их на сковородку без масла.
— У меня тефлоновая. Можно без масла.
— Что-то я не верю в эти новшества.
— Дикарка ты? Картофельный бунт затеешь?
— Отбунтовалась, слава богу.
— Давай сначала сложим мои вещи.
— Две минуты дел.
— Больше. Надо упаковать черный хлеб, две банки икры сунуть в кроссовки, а шерстяные носки, трусы и джемпер можешь класть как душе угодно.
— Джемпер-то зачем? Весна.
— В Лондоне весны холодные.
— Ты в Лондон? Как интересно! А плащ взял?
