Потом разделся, налил а громадную ванну горячей воды и блаженно опустился в зелено-пенное озеро; отчего-то испугался, что может захлебнуться, потому что ноги не доставали до краев: высший шик — громадные ванны, утопленные в мраморном полу, рассчитано на голиафов или на то, чтобы с тобою рядом нежилась девица; расслабился, закрыл глаза и только тогда подумал, что положение у него чудовищное, появиться в Москве невозможно; если не выполнить обещания, Степанов его просто-напросто не поймет. Нет, сказал он себе, я должен найти выход; наверное, нужно позвонить князю, это прямо-таки — необходимо; нельзя, возразил он себе, они слушают все телефоны, эти итальянские бандиты; а как же поступить? Позвонить в его офис, когда князя нет? А что? Верно. Сказать секретарю, что Розен здесь, времени в обрез, надо кое-что передать, самолет уходит через три часа. А если секретарь его найдет? Или сам князь приедет в аэропорт? Можно дать неверный телефон. А потом сказать, что перепутал секретарь; нет, детство, наивность, не годится. Надо было в Москве езде по телефону спросить номер его счета и перевести деньги, этого никто не узнает, никакие детективы, частные или государственные; детектив детективом, а, банк есть банк...
...Телефон в номере прозвонил резко, требовательно; Розен снова ощутил тошнотную пустоту в желудке, накинул халат, прошлепал маленькими мокрыми ступнями по синему персидскому ковру, снял трубку; кто-то прерывисто дышал, на его испуганный вопрос «Кто, кто там?!» не ответили; он очень тихо вытерся, словно бы в номере был еще кто-то невидимый, и, достав из портфеля карты, быстро разбросал «наполеоновскую косыночку», очень верил...
Потом позвонила Жаклин; к ней только что приходили; плакала; умоляла вернуться; путанно говорила о предчувствиях; «Поверь, родной, если ты будешь упрямиться, нас ждет горе...»
Лондон ошеломил Степанова. Он бывал во всех столицах Европы, подолгу жил в Париже, Берлине, Мадриде; однажды, лет восемь назад, провел в столице Англии пять часов; плыл тогда на теплоходе в Гавр; устроили экскурсию; «Посмотрите налево, посмотрите направо»; завели в диккенсовскую Лавку древностей; в одном из парков на низко стриженном газоне стоял обнаженный парень с гривой спутанных волос, держал на плече орла и делал странные гимнастические упражнения; птица в такт махала громадными крыльями; Степанов тогда ощутил запах гнезда, терпкий какой-то.
Пожалуй, более всего его поразили старые, стертые лестницы и порту; именно в них он ощутил величие; оно Не очень-то считается с внешними аксессуарами; важнее количество судов, стоящих на рейде, чем внешний вид порта.
Проезжал по районам, где жил когда-то Джек Лондон; вспомнил, как в молодости, еще репортером, мечтал пожить здесь, написать Цикл новелл об американце, пытался сделать это и В Испании — пройти по всем местам «Испанского дневника» Кольцова, — тоже не успел. Как же много пролетает мимо, Не успеваем... После того как улетел из Аргентины, гонял в маленьком двухместном самолетике над пустыней Наска в Перу, где кем-то и Когда-то были выложены таинственные знаки для древних астронавтов: разговорился с молодым пилотом; тот учился в Буэнос-Айресе; «У нас механиком был старик, он готовил к полету машины французского писателя со сложным именем». — «Сент-Экзюпери? — спросил Степанов. — Вы его имеете в виду?» — «Кажется, да, — ответил парень, — что-то похожее, старик очень интересно рассказывал, как тогда летали через океан на маленьких двухмоторных самолетиках и француз этот не боялся поднимать машину ни в грозу, ни в ураган». Степанову стало мучительно стыдно: прожил два месяца в стране, а про Сент-Экзюпери забыл; «Суета, суета, суета, неоплаченные счета». Подумал, откуда эти слова, и вспомнил Москву шестьдесят четвертого, премьеру «Трех апельсинов» в Театре юного зрителя, банкет, который устроил потом в «Арагви» Михаил Аркадьевич Светлов; тогда еще был жив Мирингоф, он привел Степанова в театр и заставил написать пьесу, и Варпаховский еще был жив, и Гриценко, и Алейников, только не надо сейчас о них, сказал себе Степанов, очень пусто станет тогда жить, надо жить живыми; Бэмби надо жить, Лысом; но ведь эти слова написал Светлов, а его нет; Степанов прочитал ему свои стихи, каждый прозаик балуется стихами, а Светлов — с его острым лунным профилем — взял салфетку и написал на ней: «Сколько раз я в гробу пролежал, столько раз я друзьям задолжал, суета, суета, суета, неоплаченные счета». Протянув салфетку Степанову, он сказал тогда: «Мальчик мой, не занимайтесь чужим делом, лучше поедем ко мне и, если хотите, поговорим о поэзии, хотя говорить о ней кощунственно».
Нет, ничего Степанов тогда не понял в Лондоне; надо поездить по этому громадному и такому разному городу, надо подивиться его паркам и озерам, надо понять всю значимость различия между районами Челси и Кенсингтона, Вестминстера, Белхема и Блекхиса; надо проехать по Тауэр-бридж через Темзу и ощутить тайну Сити, его Кажущуюся запутанность, а на самом-то деле жесткую островную логику...
