В Цюрихе было солнечно, хотя с гор дул холодный еще ветер; пассажиров немного, после пасхи все отсиживаются дома; сезон деловой активности в эти недели несколько спадает; пограничник лениво глянул на его зеленый паспорт; пропустил; пошел за багажом (вез, как всегда, черный хлеб, баночную воблу, деревянные сувениры из магазина на улице Димитрова; прощаясь, сказал Степанову, что, если бы ему дали право производить русские сувениры и торговать ими по всему свету, он бросил бы станки, стал мультимиллионером; х`одите по золоту, не хотите нагнуться); чемодан подвезли через пять минут; взял каталку, пошел к выходу; сначала в отель, оттуда звонок русскому князю; интересно бы понять, каков его бизнес; вполне возможна кооперация; завтра в банк, первый взнос в предприятие — десять тысяч баков; жаль, что об этом нельзя написать — в Нью-Йорке задавят в два счета, да и Панама в этом смысле не подарочек; конечно, город пахнет золотом, прекрасное место, откуда можно вертеть дела, что же касается поддержки русских, и думать нечего; вокруг американские военные базы, в каждом видят шпиона; конечно, для рекламы это неплохо, меценатов чтят, только бы чуть попозже, года через два, когда у меня в банках Женевы и Цюриха будет столько денег, что не страшны словесные нападки; русские говорят, что на каждый роток не накинешь платок, верно, но в каждый раскрытый клювик можно положить пять тысяч долларов, и клювик закроется.
— Мистер Розен, — услышал он чей-то тихий незнакомый голос за спиной, и сразу же почувствовал, как в груди стало холодно; Жаклин всегда говорила, что у него абсолютное чувствование.
Мужчина, который окликнул его, был в синем пальто тончайшей шерсти; лицо волевое, сильное; сила чувствовалась в том, как были посажены его глаза, круглые, птичьи, очень глубоко; брови вразлет, густые, словно бы наведенные резкие продольные морщины по щекам; чуть оттопыренные боксерские уши (по точечкам на мочках видно, что ему периодически убирают волоски, очень квалифицированная работа, специалисты на вес золота), гладкий высокий лоб, красивая седина, последнее, что заметил Розен, были лайковые, мягчайшей кожи туфли; как правило, такие можно купить только в магазине Ка Де Вэ в Западном Берлине или в лондонском «Сэлфриджес»; лет семь назад подобная обувь производилась большей частью в Испании, куда им девать коровьи кожи, корриды каждый день, теперь такой обуви нет, гонят расхожую, демократизация, рынок точно реагирует на такого рода изменения.
— Я слушаю вас...
— Меня зовут Луиджи, мистер Розен. У меня к вам поручение.
— Да, но я не знаю вас, мистер Луиджи. — Розен хорошо говорил по-английски, но с невероятным акцентом, по образованию техник, ничего не попишешь, страсть к точности, в русском-то говорится, как читается, одним словом, фонетика; потому— то, наверное, русские так недоверчивы к англосаксам, во всем ищут второй смысл а поди не ищи, если каждое слово — загадка и два в ней смысла.
— Я Луиджи Роселли, владелец фирмы по торговле правами на журнальные и газетные статьи. С мафией не связан, — мужчина улыбнулся; лицо похоже на Бельмондо; далеко за пятьдесят; но зубы все свои; или же летал в Штаты, там вживляют новые, вырванные у юношей, погибших в автокатастрофах, бешеные деньги, но гарантия абсолютная. — Я отвезу вас, — он кивнул на свой «мерседес», — по дороге поговорим...
— Я не езжу с незнакомыми, — ответил Розен, ища глазами полицейского, увидел двух, успокоился. — Вы можете сказать мне то, что хотите, здесь...
— Хорошо, я подъеду в ваш отель, — сказал Роселли. — Право, я не намерен похитить вас. Или шантажировать. Меня просили поговорить с вами о том деле, которое касается не вас, но вашей семьи.
— Говорите! — воскликнул Розен, сложив на груди свои короткие маленькие руки.
— Вы не хотите, чтобы я знал, где вы остановитесь на эту ночь? Но ведь это так легко выяснить... Впрочем, как вам угодно, пойдемте в кафе.
— Да, но у меня чемодан...
— Это, конечно, очень серьезное препятствие, — Роселли смешливо дернул кончиком тонкого перебитого носа. — Я занимался спортом и помогу докатить ваш чемодан до кафе; за воду и сандвич плачу я.
Когда они сели за столик, Роселли попросил наглого официанта — посмел не провести их за столик, а лишь барственно кивнул бритой головой — принести два кофе, поинтересовался, не хочет ли Розен двойной, тот ответил, что несколько ошеломлен происходящим, кофе вообще не пьет, только чай; сердце; ограничится стаканом воды; «Нет, нет, самой обыкновенной, от минеральной у меня изжога»; и приготовился слушать, как-то странно при этом похлопывая себя по карманам.
— Хотите курить? — осведомился Роселли. — Пожалуйста, только мои без фильтра, я долго жил в Париже. Привычка — вторая натура...
— Благодарю. Я бросил курить, хотя до сих пор не могу себе отказать в двух-трех сигаретах...
— Фокусы, — вдруг жестко к сухо сказал Роселли. — Так вы курить никогда не бросите. Это опасное занятие — сидеть между двумя стульями, мистер Розен.
— Что? — спросил Розен и снова почувствовал в груди холод.
