— То самое. Словом, мне поручено сказать, что мистер Степанов работает на Кремль; «красный князь» ведет здесь — по его заданию — пропаганду, «мир и дружба», словом, сами понимаете... Если вы действительно решили платить им деньги, вашему предприятию в Панаме может быть нанесен ощутимый урон.
— Да, но я имею право тратить мои деньги так, как хочу! Я это делаю в интересах моего бизнеса, в конце концов! Мне никто не поможет, если я себе не помогу! И потом что тут предосудительного — купить несколько картин и вернуть их России?
— Ничего. Ровным счетом. Речь идет лишь об этом аукционе. Те люди, которые намерены приобрести Врубеля, не позволят, чтобы он ушел на Восток. Эти люди имеют большой вес в банковском мире. Они сомнут вас.
— Откуда вы узнали, что я намерен...
Роселли вытащил из кармана конверт, вынул из него две странички, протянул Розену.
— Читайте. Это запись телефонных разговоров Степанова с князем...
— Вы из разведки?
— Упаси бог! Вы никогда не прибегали к услугам частных детективных агентств?
— Да, но зачем мне это?!
— Прочитайте, прочитайте, мистер Розен. А прочитав, подумайте, не придется ли вам прибегнуть к их помощи.
— У вас есть очки? — спросил Розен. — Мои в портфеле.
— Я читаю без очков.
Розен открыл свой плоский портфель, неожиданно для себя протянул Роселли ложку из Хохломы, которую на самолетах Аэрофлота дарят пассажирам первого класса; достал очки; прочитал странички, не прикасаясь к ним пальцами.
— Да, но это ж явная слежка. У вас есть основания следить за этими людьми? Они делают что-то противозаконное?
— Повторяю, меня уполномочили передать вам, что в ваших же интересах взять сейчас билет на самолет, который идет в Нью-Йорк или Панаму. И улететь. Люди, которые мне поручили эту миссию, относятся к вам с симпатией. Вы доверчивый человек. Москва втягивает в свои сети на чем угодно — культура, спорт, медицина, — а потом бизнесмен оказывается в центре паутины, выпутаться из которой невозможно.
— Да, но я заангажирован, мистер Роселли! Я говорил в Москве, что я хочу помочь им!
— Понятно, понятно... И под это пошли вам навстречу? Сулили льготы? Обещали наибольшее благоприятствование? Скажите им, что у вас случился сердечный приступ. Если хотите, мы подготовим соответствующие справки. Пришлете потом письмо, что по-прежнему горите желанием проявить себя на ниве меценатства, пусть только сообщат, где будет новый аукцион русской живописи. Прекрасный выход из положения...
— Тем не менее ваш ультиматум ставит меня в сложное положение. Может быть, господа, которые поручили вам эту миссию, каким-то образом компенсируют сложности, которые возникнут у меня в Москве?
— Вас ведь никто не вынуждал в Москве к меценатству, я полагаю? Это была ваша инициатива? Или кто-то намекнул на целесообразность такого рода комбинации?
Розен снова всплеснул руками.
— Какая комбинация?! Я был совершенно искренен! В конце концов, я обязан им спасением...
— Перестаньте, мистер Розен. Своим спасением вы обязаны самому себе. И никому другому. — Он обернулся к официанту, щелкнул пальцами (отчего-то именно этот сухой, властный щелчок произвел самое ужасающее впечатление), не глядя на счет, бросил деньги, положил в карман сдачу и резко поднялся.
Розен тоже встал, по привычке сложил на груди руки.
— Погодите же! Мы ни о чем не договорились...
— Честь имею, мистер Розен. Я свое поручение выполнил, — ступая мягко, как рысь, Роселли пошел к выходу.
— Погодите! — взмолился Розен. — Вы же говорили о заключении врачей, погодите!
Роселли, не оборачиваясь; остановился; секунду стоял, словно бы в раздумье, потом вернулся, постоял над Розеном, который так и не поднялся со стула, сказал рубяще, властно:
— Я найду вас сегодня в десять вечера в «Савойе». По-моему, вы останавливаетесь именно там?
— Да, но откуда вы знаете?!
— Мистер Розен, вы не мальчик, и я вышел их детского возраста. Я чувствую, что вы продолжаете комбинировать, еще не приняли окончательного решения... Напрасно... Взвесьте все, что я вам сказал... Вы ищете выход; вы умный, но и я не дурак... Смотрите, не заиграйтесь. Итак, «Савой» лобби, десять вечера. Честь имею...
...Розен первым делом позвонил в Нью-Йорк Жаклин; продиктовал свой телефон; сказал, что неважно себя чувствует, спросил, как дети, не звонил ли кто их фирмы, все ли спокойно, пожаловался на колотье в боку; на вопрос, как дела — Жаклин была главным советчиком, умница, — ответил, что все нормально.
