— Слушайте, — спросил Степанов приехавшего в аэропорт Суржикова из торгпредства, — а все-таки отчего здесь правостороннее движение? Или лево? Путаюсь в этом лево-право, но почему наоборот? Не как всюду в Европе?
— От рыцарства, — ответил Суржиков. — Со времен средневековья рыцарь всегда был справа, так уж повелось, традиция.
— Ах ты, черт возьми, как интересно!
Он вспомнил Сингапур, странную и грустную Джой, которая была с ним все время, пока он работал там в начале семидесятых. Сингапур еще жил по законам бывшей империи, десятилетия потребны Для государственных Перемен, многие десятилетия, азбука политики, ничего не попишешь... А где сейчас Джой? Мы были одногодки, и это очень страшно, если я ее встречу; когда женщине пятьдесят три, а ты был с нею пятнадцать лет назад, это как поминки по безвозвратно ушедшей поре, упаси бог.
— Что с программой, Дмитрий Юрьевич? — спросил Суржиков. — Завтра в десять утра встреча с сэром Годфри, он ведет ваше шоу.
— Нет, Коля. Как говорил Бабель, об завтра не может быть и речи. Завтра весь день я буду в «Сотби», на Нью-Бонд-стрит. Встретиться можно или поздно вечером, или же с утра послезавтра.
— Хорошо, я внесу коррективу... Сейчас в отель?
— Да. Где мне забронировали номер?
— В «Савойе».
— Но ведь это очень дорого. Зачем?!
— Поскольку встречу ведет фирма сэра Годфри, он и бронировал для вас номера. Тут вопрос престижа, нельзя жить во второразрядном, он имеет дело только с серьезными людьми.
— От «Клариджа» далеко?
— Не очень.
Степанов посмотрел на часы: семь; есть время принять душ, очень устал; визу получил только накануне, страшная нервотрепка; билет в кармане, все дела отложены, настроен на поездку, а визы нет; со своими-то можно драться, пойти на верх, а здесь полнейшая безнадега: «Лондон еще не дал указаний, ждем». И все тут. Вот и жди, ощущая свое полнейшее бессилие; демократическое общество, правила игры; тебя обсматривают со всех сторон, изучают, анализируют; словно, ей-богу, муравей какой.
В номере работал кондиционер, хотя на улице не было жарко; на столике рядом с телевизором стояли фрукты, орешки; визитная карточка: «Желаем всего самого лучшего в нашем отеле, управляющий — Хэмфри Пьюдж». Спасибо, мистер Пьюдж, винограда в этом году я еще не пробовал, надо загадать желание, всегда, когда пробуешь что-то новое, чего еще не ел в этом году — будь то свежий картофель, редис или виноград, — загадывай желание, сбудется, только Загадывай не после того, как съешь сладкую желто-зеленую виноградину, а до; все-таки май, черт подери; двадцатый век; везут самолетом, знай плати деньги...
...В восемь часов он подошел к «Клариджу»; лакеи в коричневых фраках и высоких цилиндрах дружески распахнули дверь; ни тени подобострастия или раболепия; делают свою работу, и все тут; в лобби князя не было; Степанов спросил портье, приехал ли «принс Ростопчин».
— О да, сэр... Он у себя, номер пятьсот три. Вас проводить?
— Нет, благодарю.
— Из лифта направо, пятая дверь, сэр...
Степанов постучал; услыхал «входи»; Ростопчин сидел у телефона; прикрыв трубку ладонью, шепнул:
— Замучили звонками, прости, что не спустился, садись, угощайся фруктами.
На столике была такая же ваза, как в «Савойе», виноград, груши, яблоки и бананы; орешков Степанов не увидел.
После бесчисленных «да неужели», «не может быть», «что вы говорите» Ростопчин наконец повесил трубку; вздохнул, покачал головою.
— Совершенно невероятная история! Меня разыскал здесь Зенон, мой друг по маки. А потом какие-то идиоты звонили, словно сумасшедшие. Как это хорошо, что ты приехал, я страшно рад. Неужели ты не мог взять паспорт и прилететь в Цюрих? Ты мне был очень нужен у Лифаря.
— Не мог.
— Неужели?! Почему?
— Потому что сначала я должен договориться с тем, кто пошлет меня в командировку... Это раз... Потом я обязан запросить визу и ждать ответа... Два. После этого получу паспорт — три.
Ростопчин вздохнул.
— Знаешь, я задал такой же вопрос одному журналисту из Москвы... Он ответил, что паспорт у него постоянно в кармане, ездит когда и куда хочет. Зачем он лгал?
— А дурак, — отмахнулся Степанов.
— Да?! — князь по-детски удивился очень открыто и доверчиво. — Но он же доктор искусствоведения, чуть ли не профессор.
— Ты разве не видел глупых профессоров? Нарушена пропорция головы и задницы, усидчивости и ума — вот тебе и глупый профессор.
Ростопчин рассмеялся.
— Ты прав, Митя. Вопрос пропорций — вопрос вопросов человеческого бытия... Дураков так много, увы!
(Фол взглянул на своего сотрудника Джильберта; вместе слушали разговор князя и Степанова в соседнем номере, усмехнулся; в свое время Джильберта направили в Оксфорд; учился в семинаре китайской истории; последние два года посвятил себя исследованию русской литературы.)
— Ты выглядишь усталым, — сказал Степанов.
— А я и есть усталый, — отозвался Ростопчин. — В Лондон приехала стерва...
— Кто?
— Моя бывшая жена... Так что запомни, на этот раз я ничего не плачу. Ты привез мне пятнадцать тысяч долларов из Министерства Культуры и попросил быть твоим консультантом, ясно?
— Нет, не ясно... Сколько тебе передал Розен?
