«Нет, — подумал Степанов, — ты сказала не то слово; просто ты привыкла ко мне, тебе спокойно со мною, хотя, наверное, с тем лучше, да и молод он, следовательно, полон фантазий, а что такое фантазия, как не мечта о совместном будущем, обязательно счастливом? «Люблю» — особое слово. Нет еще такого слова, не родилось еще такое слово, которое определяло бы наши отношения; много молодых женщин тянутся к мужчинам моего возраста — не за деньгами или благами, отчего так? Вот бы «Литературке» социологический опрос провести».
— Ты о чем, Юрьевич? — спросила Зита.
— О тебе, — ответил он и погладил ее по щеке. — Спасибо за то, что пришла, я очень тебе рад, человек...
Дорогой Иван Андреевич!
Слава богу, Врубель снова в прекрасной форме, недуг отступил! Как он пишет, бог ты мой, как он вдохновенно работает!
Портрет Забелы-Врубель на фоне берез сказочен! «А «Раковина»? Князь Щербатов сразу же выложил за нее три тысячи рублей! А еще два года назад «Царевна-Лебедь» стоила триста! Неужели мы признаем гения лишь после трагедии, им перенесенной?! Или — хуже того — смерти?!
А каков его «Автопортрет»?! Какая сила духа, какое моральное здоровье, какая доброта!
Враги примолкли, имя гремит не только в России, но и в Париже. Враги его не что иное, как мелюзга, но ведь эк они смогли организовать травлю! Сколь последовательно и упорно рвали его своими грязными когтями, до чего изобретательно клеветали, как топтали любую его работу!
Он вернулся из клиники с ворохом рисунков и заготовок, пишет каждый день я снова не отходит от мольберта по восемнадцать часов, а то и больше.
Порою мне кажется, что он словно бы чувствует нечто, поэтому торопится отдать нам все то, что ему предначертано...
Слава его создалась сама по себе, им одним, его трудом, никто из критиков не написал о нем сколько-нибудь серьезных статей. Вой шавок забыт, исследования творчества гения негу и в помине, поскольку не готовы мы еще к этому; он всех вас обогнал, он живет на двадцать лет вперед, но имя его тем не менее известно. Вот ведь диво-то, а?! Воистину, Иваны, не помнящие родства. Человек, создающий такой престиж России, ее национальная гордость, невероятно одинок. А может, критики просто-напросто не решаются писать об нем, понимая свою малость в сравнении с ним?
Но кто же, кто будет радеть о памяти народа?!
Салонная болтовня имени не делает. Труд, только труд во имя Родины, только испепеляющая честность, только талант, богом данный...
Грустно и пусто, Иван Андреевич, и просвета не видать.
Ваш В. Скорятин.
Розен вышел из самолета, кутаясь в толстый шарф (купил в «Березке»; где-то прохватило; последние дни были забиты совещаниями; накурят, откроют форточку, сквозняки; москвичи крепкие, а он почувствовал озноб, испугался, что свалится, постоянно хотелось укутаться, самое страшное ощущение — холод).
