— Я его и в глаза не видел. Он мне даже не позвонил...
— Не может этого быть, Женя! Я проводил его в Шереметьево! Он сел на самолет! В Цюрих...
— Не звонил, — повторил князь.
— Может быть, тебя дома не было?
— Там всегда дворецкий и повар Жена дворецкого бежит к каждому звонку, страшно любопытна, ты же знаешь ее, а в офисе постоянно дежурит секретарь.
— Ничего не понимаю. Он сам предложил передать тебе десять — двадцать тысяч...
— Не думай об этом, Митя. Научись спокойно относиться к потерям. Золле привезет документы, он будет внизу через полчаса. Бедный, у него нет денег на самолет, я оплачу ему проезд, но он такой гордый... Мы предъявим документы Золле о том, что Врубель был похищен нацистами, и мы выиграем эту драку, поверь... А те пятнадцать тысяч, которые у меня остались... Да, да, да, увы, только пятнадцать. Я не хочу скандала, ты же знаешь женщин... Стареющих женщин... Боже как прекрасны молодые, верные подруги, как рады каждому дню, как счастливы даже часом доброты, надежности и веселья... Словом, пятнадцать тысяч мы пустим на то, что интересует твои музеи — письма, книги, документы, а Врубель будет нашим так или иначе. Знаешь, сюда летит чартерный самолет из Нью-Йорка Закупили коллекционеры, так что, судя по всему, предстоит драка.
— Я должен позвонить Розену...
— Что это тебе даст? Откуда он взялся? Ты мне не объяснил толком. Такой милый голос... Он понравился мне по телефону говорит по-русски прекрасно...
— Розенберг тоже говорил по-русски прекрасно.
Ростопчин удивился.
— Какой? Майкл Розенберг? Из «Нешнл корпорэйшн»?
— Нет, Альфред Розенберг.
— Тот, что воровал картины в музеях?
— И расстреливал ни в чем не повинных людей...
(Фол шепнул Джильберту:
— Розенберг и Штрайхер — два самых черных мерзавца из гитлеровской камарильи, Степанов прав.)
— Ешь виноград, — сказал князь.
— Спасибо, я уже ел.
— Где?
— В моем отеле. В «Савойе». У меня же здесь выступление... Только это дало мне возможность приехать к тебе. Женя. Спасибо Андрею Петровичу...
— Это он организовал?! Какой чудный человек! Он не скучает в Москве? Все-таки быть послом интереснее, чем руководить компанией...
— Его компания имеет такой оборот, как иное государство, не до скуки. Думаю, сейчас забот у него не меньше, чем раньше. Но все-таки я должен позвонить Розену, Женя... С ним что-то случилось, уверяю тебя.
— Не надо меня ни в чем уверять. Он человек бизнеса. Я тоже человек бизнеса. Увы, не умею писать книги. Столько сюжетов, таких поразительных сюжетов. Забудь о нем... Пойдем вниз, вдруг Золле уже пришел... В утешение нам обоим я должен тебя порадовать: Лифарь на этот раз не пустил в продажу письма Пушкина. Я уговорил его.
— Как тебе это удалось?
— Знаешь, лучше после... Все это слишком больно...
(Фол дождался, пока закрылась дверь в номере князя, выключил диктофон, на который шла запись, снял со стены прослушивающее устройство, убрал его в «дипломат», запер особым ключом, подстраховал специальным кодом на защелках — пять букв алфавита, попытка повернуть хотя бы одну из них приведет к тому, что из ручки бабахнет парализующий газ, — посмотрел на часы, сказал:
— Ну, а про все дальнейшее, Джильберт, мы узнаем позже от наших ребят, они сидят внизу... Или хотите пойти послушать сами?
— Мне было бы крайне интересно.
— Валяйте, почему нет. Я не люблю смотреть на тех, кому готовлю зло; сердце начинает щемить.)
Золле был бледен, до синевы бледен; он поднялся навстречу Ростопчину и Степанову, руки не протянул, кивнул, ломко уронив голову на узкую грудь.
— Добрый вечер, господа.
Степанова поразила перемена, происшедшая с профессором: он еще больше похудел, щеки запали, длинные, пронзительно-черные глаза казались потухшими.
— Поедем куда-нибудь ужинать? — спросил князь. — Я приглашаю. Здесь довольно дорого. В районе Сохо великолепные итальянские кабачки, очень вкусно и почти без денег...
— Нет. Благодарю, — покачал головой Золле.
Степанов удивился:
— Почему? Я бы с радостью заправился. После полета у меня всегда дикий аппетит...
— Я бы предпочел, — сказал Золле, — первую часть нашей беседы провести здесь, господа, а потом — в зависимости от результатов — будет видно, что мы станем делать дальше,
— Что с тобой, Зигфрид? — Степанов недоумевающе смотрел на профессора. — Объясни, бога ради, я ничего не понимаю.
— Объясню, господин Степанов, — ответил Золле. — Для этого и приехал сюда... Они сели за столик, подошел официант, поинтересовался, что будут пить гости.
Ростопчин заказал кофе, назвал свой номер попросил передать счет портье, внезапно побледнел, сунул под язык пилюлю и как-то жалко улыбнулся.
— Господин Степанов, — начал Золле.
— Мы были на «ты», Зигфрид, — заметил, Степанов, — Я чем-то тебя обидел?
Золле словно бы споткнулся; замер; произнес по слогам:
— Вы вели себя все время нечестно по отношению ко мне!
— Только не надо ссориться, — сказал Ростопчин. — Я очень прошу вас, господа! Нам грешно ссориться. Что стряслось?
Золле между тем, не взглянув даже на Ростопчина, продолжал:
