На следующий день взял несколько шкур горностая и поехал в аул. Берег эти шкуры на черный день, и вот он настал. В ауле пошел в самый богатый дом, хозяйку там Алтынсэс-апай звали, всегда нарядная и бойкая была. Увидав Якуповых горностаев, разулыбалась:
— Как не купить, у меня дочка невеста, приданое собираем.
— Так возьми.
— Что это?
— Расскажи только… Знаешь Гаухар-апай и ее дочку?
— Как не знать.
— Что с ними сталось? Почему ушли из аула?
— Видел их? Здоровы они? — хозяйка заволновалась, будто говорили о кровной родне.
— Здоровы! А где — не пытай, вовек не признаюсь.
Алтынсэс-апай пристально посмотрела на Якупа, потом едва заметно улыбнулась и заговорила:
— Хорошо! Защитник им нужен! Обидели нашу Гульсину, крепко обидели… Праздник у нас был по весне, с кыз-куу, конечно, а Гульсина в ауле — первая наездница… Парни из нескольких деревень не могли ее догнать. Так и вижу ее на высоком аргамаке, коса неохватная, румянец во всю щеку, монисто во всю грудь… Счастливая! А вечером парни из Улянли подстерегли ее… Уж не знаю, что там творилось, но больше верхом наша Гульсина не ездила. Потом и людям на глаза перестала показываться, а потом они с матерью ушли из аула… Дружили мы с Гаухар в юности, сердце за них болит…
— Из Улянли, значит? — Якуп пошел со двора.
— Эй, егет, ты куда? Погоди, заплачу за горностаев!
Якуп никогда не признался Гаухар-апай и Гульсине, что ездил в их родной аул. Про день в Улянли молчал и подавно. Старался быть другом и братом: помог утеплить шалаш к холодам, делился дичью, вырезал всем новенькие ложки. Учился не робеть и выходить к вечерней еде. Как-то привез в подарок ветку калины: другие девчонки могли любить всякую нежнятину, а Гульсина должна была оценить густую, осеннюю красоту. Хорек тоже ходил рядом, подставлял гриву… Якуп усмехался, когда видел в ней заплетенные пряди.
Поженились они только через три года и тогда же стали выбираться в люди. Впервые увидев их вместе в ауле, байская жена Алтынсэс бросилась к Якупу и при всем честном народе обняла бирюка из чащи.
Дом Якупа должен был показаться Сашке домом великана. Высокие потолки, широченный урындык, медвежьи шкуры вместо паласов. Еды мать тоже вынесла гору — знала, чем утешить дочь.
Отец вернулся, когда они уже облизывали пальцы после жирного казы.
Оглядел дом, почесал бороду, позвал:
— Мать, иди тоже послушай.
Та вышла с женской половины, глаз не поднимала.
— Плохо все в ауле, утром будем уходить. И не в лес пойдем, а к людям, в Аксаит. Не пугайся, мать. То, что поселилось в ауле, страшней. Я еще одного ребенка хоронить не собираюсь.
Зыркнул на Сашку:
— Малай, давай тоже с нами.
Шаура видела, что внутри матери поселился ужас, и, не задумываясь, погладила ее по плечу. Мать вздрогнула, сбросила ее руку. Шаура всхлипнула.
— Сходи умойся, баня истоплена, — велел отец, посмотрев на ее грязное лицо, на грязное платье.
— Так поздно, — в ужасе шепнула мать.
— Я не боюсь! — Шаура вскочила, как ошпаренная.
Пока собиралась, отец рассказывал про охоту шурале.
— И Алла, видела, видела я однажды шурале, Якуп, — сказала вдруг мама.
— В лесу никак?
— Какой, в ауле… Хадича-иней приволокла на майдан… Умирающую приволокла… Баба это была из рода шурале, Харисова баба…
— А я где был?
— Забыл? За диким медом ходил.
— Так Харисова жена была из рода шурале?
— Все знают! Сжила ее со свету свекровка, но было, было…
— И Хадия его, значит, шуралиха?
— Не без того, кровь не водица.
Сашка вскинул глаза, Шаура ему кивнула.
Все было ясно: зло в этом ауле звали Хадией.
Нет, нипочем бы Шаура не пошла в баню с матерью. Даже перед ней раздеться, показать себя… Высоченную, с этими широкими плечами, с этими ногами, как стволы деревьев… Нет, невозможно.
В бане опять рыдала — и откуда слезы нашлись?
За всех, за всех обревелась. За двенадцатилетнюю девчушку, у которой подруги отобрали красоту. За четырнадцатилетнюю, у которой лес отобрал братьев. За шестнадцатилетнюю, у которой иблис отбирал родной дом.
А потом слезы закончились.
И баня, которую она никогда не любила, их старенькая баня вдруг обернулась… другом? ласковой бабушкой? Так сладко было омыть лицо прохладной, пахнущей березовым листом водой. Согреть большое белое тело на ляука. Закрыть глаза, не думать. Долго расчесывать волосы и вдруг с удивлением посмотреть на свою широкую руку. На несколько родинок у локтя, на россыпь веснушек ближе к ладони. На прилипший березовый лист на бедре. На широкие голени с заметной линией мускулов. На ступни, которые было не отмыть вовек — каждое лето ходила босая. Будто не видела никогда. Будто не ненавидела.
Банный жар усыплял. Хотелось навсегда остаться здесь, где нет смертей, диких шурале и дороги из аула.
Очнулось от того, что кто-то коснулся ее бедра. Показалось — жесткая рука, измазанная в жидкой грязи. Вскочила от омерзения: всю баню заполнял плотный темный дым. Какая-то сила попробовал сбить Шауру с ног, но она быстро взобралась на ляука, крепкой ногой пнула нечисть. А та хваталась за нее, тянула за собой.