Слышался плеск воды, неприятное мелкое дыхание. Подлый дым разъедал глаза, лез в глотку. Спину Шаура разодрала в кровь, отбиваясь ногами. Сил становилась все меньше. Липкие морщинистые руки с обломанными грязными ногтями хватали и тянули ее за голени, хватали и тянули за бедра. Одна пара рук, другая, третья… Шаура пинала, стаскивала их с себя, а они лезли из дыма, из печи, из ада вновь и вновь.
Но Шаура не сдалась, пока не услышала скрип банной двери, пока не увидела их лица. Сперва — встревоженное старческое. Собранные на лбу морщины, поджатый рот, слежавшиеся подушки щек. Потом — удивительное молодое. Вспыхнувшие стыдом и яростью глаза, взлетевшие брови, расширенные ноздри.
В тот же миг во все стороны полилась холодная вода, мучившие ее руки растворились в едком и темном дыме, и Шауре стало легче. Лицо и грудь горели от пара, но она попробовала встать с ляука, отереть щеки… Огляделась и почти без удивления поняла, что на нее обнаженную, мокрую, покрытую ссадинами смотрит мужчина.
Брат той лисицы Зайнаб.
Закир.
Потом почувствовала, как на нее натягивают кульдэк. Плотная, быстро намокшая ткань цеплялась за плечи, Шаура почему-то ничем не могла помочь, только смотрела и слушала.
— Ну, дурная, давай руку. Сюда-сюда… А ты отвернись, улым… Дело сделано, успели… Тут успели, — говорило мягкое пожилое лицо.
Салима-енге.
Странное дело, мир за пределами бани остался на месте. Небо все так же было прибито новенькими гвоздями, брат-лес стоял частоколом, воздух пах мхом, зверем, дождем. Но Шаура больше не шагала упрямо вперед. Ей помогал идти этот чудной парень Закир. И откуда в нем силы взялись? Разве в семье муллы что-то тяжелее Корана поднимают?
Потом то ли вспомнила, то ли сочинила. Это же он додумался залить ядовитый дым и шайтановы руки холодной водой. Хватал кадки и плескал во все стороны. Самую большую, с двухсотлетний дуб шириной толкнул плечом, залил печь. Сила у него шла в помощь уму.
Чувствовать чужое тело близко было совсем не страшно. Шаура помнила про стыд, при приличье, про то, какая она коровища и громадина, а ее руки почему-то не помнили. Тянулись к Закиру.
— Тепло — тебе, здоровье — мне, — вдруг произнес он известную банную присказку. — Это были банники. Слышите, Салима-иней? Банники тоже ей служат.
— Кому «ей»? — превращаться в трусиху и молчать Шаура не собиралась.
— Расскажем, расскажем, девушка-батыр, — пообещал Закир и подхватил ее покрепче.
Хорошо, по-доброму сказал. Так только братья с ней разговаривали.
А потом был дом: ярость в глазах отца, рука матери на ее колене, затаившийся Сашка в углу.
И разговоры, разговоры двух старших.
— Мы знаем все, иней, — ярился Якуп. — Это Харисово отродье натравило нечистую силу, это Хадия. Сперва удавила девочек на ауллак-аш, потом…
— Да какой! Куда ей! С чего ей? Хуже все, дети, хуже… И вина на нас. На твоей матери, Гульсина. На твоей бабке, Закир. На мне. На многих.
— На кайнэ? Да кого она обидеть могла?
— Знаю, сынок, знаю… Все мы невольно… Полвека тому… Поверите ли?
— Не тяни, Салима-иней. Чем быстрее запряжем коней, тем быстрее уедем.
— Не торопи, послушай… Все, все, слушайте… Вот в такое же лето в пору моей юности собрались мы с аульскими девушками на ауллак-аш. Несли угощение, чтобы сварить кашу. Плели косы, наряжались в материны украшения. Хотели попеть и поплясать. Как красива была Алтынсэс, как умела в готовке Зухра, да я уже тогда могла порадовать подруг песней и сказкой… И были при нас два добрых сердца, Гаухар и Мадина, мать Миргали. Они позвали на ауллак-аш одну девочку, Амину, которую мы никогда не брали на игры. Дочь конокрада Атангула. Отец ее не первый год был на каторге, растила ее бабка… А во время ауллак-аш мы обидели ее, она побежала из дома и упала с крыльца… Больше всех шумела Хадича. Она языкастая, злая, бойкая была… Иии, дурное дело вышло…
— Расшиблась?
— Упала на наточенные косы, там все было сготовлено к яйляу. Кровь залила землю вокруг… Столько было крови… Мы спорили с девушками: звать помощь, перевязать ее… или… или спрятать, сказать, что и не видели никогда, не звали с собой… Хадича твердила, что угодим в Сибирь, что пропадем все… Сгубим себя… И мы отнесли несчастную в лес, накрыли травой, цветами, ветками. Пообещали никогда не вспоминать и не вспоминали… Жили свою жизнь…
— Померла она?
— Хуже, обратилась в уряк.
— Ох, шайтан! Откуда знаешь?
— Явилась она ко мне, Якуп.
— Выла? В белом была? Ну и крепка ты духом, мать.
— Кабы так! Сейчас скажу кое-что, прибьешь на месте. Ведь это я по ее приказу собирала наших девочек на ауллак-аш в дом Миргали. Самолично за твоей Шаурой пришла. Помогла невестке Гульсине уговорить ее, нарядить…
— Что ты говоришь, мать? Ведь ты нам как родная, на всех праздниках, на всех поминках с нами…