— Не бойся, выходим твоего батыра, — спокойно сказала она, сняв грязные повязки. — Вовремя он попал к нам на кочевье, ох вовремя.
Вместе с Рахматуллой в юртах отца Гаухар поселился страх. Все башкиры знали, кто такие каратели, как они ищут бунтовщиков и жгут их аулы. Вместе с Рахматуллой страх поселился и в сердце Гаухар: а если найдут, пошлют на каторгу, повесят? Боялась каждое мгновение жизни, таилась ото всех, кроме семьи и Алтынсэс, ни о чем не жалела. Тысячу раз вспоминала день встречи с Рахматуллой и понимала, что нипочем бы не развернула каурую, не отказалась от своего страха.
Несколько лет спустя Рахматулла съездил с женой на родной аул. Со стороны многие любовались статной невесткой, уверенно сидящей в седле. Мало кто знал, как она рыдала, слушая про тысячи ударов палками и каторжные работы, которые достались семье ее мужа.
Амина открыла глаза.
В доме с единственным окошком из бычьего пузыря было темно, как в конце осени. Попискивали цыплята — подарок сердобольной абыстай. Едва слышно осыпалась зола в холодной печке, в которой так редко готовили. Громогласно храпела мескей-эби. Спи крепче, а лучше не просыпайся вовек.
Пора. Аллах всемогущий, дай исполнить задуманное.
Амина бесшумно опустила на пол одну ногу, потом вторую. Вот когда порадуешься лету — холод не обжигал вечно босые ступни. Пробралась к печке, обходя скрипучие половицы, почти не дыша, лишь иногда оглядываясь на мескей… Она должна была справится: ведь пятнадцать лет жила в этом доме, знала здесь каждый угол и уступ. Именно за печкой отец Амины когда-то выкопал подпол-баз, где сейчас хранила свои жалкие запасы бабка.
Амина опустилась на колени, потянула крышку база. Та поддалась с легким скрипом… Аллах, сохрани! В глухой темени девочка углядела светлое пятно — тряпицу, в которую завернута пастила. Яблочная, смородиновая и земляничная. Единственное, что мескей готовила с жаром и с душой. Любимое лакомство всех аульских девчат.
Амина вытянула пастилу, быстро развернула, почувствовала густой запах лета (за дверью не пахло слаще!), отложила один круг на колени, потом другой… Сколько — хватит всем? Сколько — не заметит она?
— Амина! — вдруг грозно зарычала бабка. Она налетела на девочку с палкой, заботливо отложенная пастила полетела в землянное нутро база… Амина привычно сжалась, закрыла руками голову. Пускай колотит, больше ждать ей было нечего.
А ведь вчера перед сном так сладко мечталось. Да, у нее не было нарядного еляна и материных украшений (да мало ли у кого их еще не было?!), но на ауллак-аш она пришла бы с гордо поднятой головой, не хуже остальных девчонок… И был бы нее, у пропащей Амины, один день счастья.
Мескей была собой — то пинала, то причитала:
— Прокляли меня! Бог видит, прокляли! Единственного сына сгубили злые люди… А кто вместо него? Лентяйка, проглотка, уродка… Тащу на своих старых плечах, кормлю последним, а она из дома выносит. Ведь Атангул мой все нам, все нам, а ты людям… Но не мечтай! Даже не мечтай! Не все глаза еще выплакала бабка, углядит… Все пересчитаю, ничего не унесешь… Отрабатывай мой ущерб! Мою рубинную, мою коралловую пастилу…
После такого, конечно, еды для Амины не нашлось, а вот работы — по горлышко. Сперва собери кизяк, потом натаскай воды, потом прополощи исподнее мескей. Свежее летнее утро пахло для нее навозом и кровью из треснувших пальцев. Да еще голени после бабкиной палки стали пятнистыми, как соседская корова.
Какая дура Амина, что не оторвала немного пастилы, не съела сама! Хотела все на ауллак-аш. Им.
Интересно, проснулись, ли девчата? Те, настоящие, у которых не ведьма в бабках. Поди кто еще на мягком ястыке валялся, кто ломоть хлеба с медом жевал, кому мать вплетала сулпы в косы, чтобы краше всех ее девочка была на ауллак-аш… Ведь в каком возрасте, невесты уже.
К Амине подошел петух и клюнул в ногу.
Бабку надо было жалеть, поддерживать, быть ей опорой.
Абыстай, как-то увидев Амину на улице, так и сказала. Мол, ты все, что у нее есть. Благословение.
Абыстай надо было верить. Кому, если не ей? Если Амина правильно понимала, абыстай была по мужу в родстве с Аллахом. Но точно не скажешь: никто не учил Амину, не рассказал ей, как устроен белый свет.
Уверена она была только в одном: очень большая сила была у шайтанов. Это они свели с ума ее отца. Сколько себя помнила — бабка твердила об этом. Стоило зайти в их домишко любой живой душе, заводила свою песню. А не заходил никто, в сотый пересказывала Амине свои мытарства: