И чем дальше он проматывал свою жизнь назад, словно кинопленку, тем нагляднее виделась его сущность, сотканная из жестоких проделок и афер. Но все же, где-то в глубине мятущейся души, наметился едва заметный просвет. Казалось, в нем проявлялся новый человек, с новым взглядом на действительность этого суетного мира во взаимозависимом существовании таких же вздорных существ, как и он…
На протяжении душевного преображения, Сусов интуитивно ощущал скрытое присутствие Духа-мельчайшей-песчинки, тихо наблюдавшегося за его нравственной трансформацией, как тюремный надзиратель сквозь дверной глазок. Но Илье было все равно…
3
Железная створка двери распахнулась и голос надзирателя, прервав созерцание особо опасного узника, строгим и начальственным голосом оповестил:
– Гражданин Сусов! На выход! К вам пришел адвокат!
Заключенный депутат Лизопяткин вздрогнул и разочарованно застонал, повернувшись заплаканными глазами к стене, исписанной вопиющими протестами в адрес продажных властей, судей и ментов.
А чиновник легко вспорхнул с нар и полетел на встречу с беспринципным стряпчим – пройдохой Наплевако, которому было все равно кого защищать, лишь бы пополнили счет на круглую сумму. Геннадий Сигизмундович находился в приподнятом настроении. От него несло женскими духами и французским коньяком.
В комнате для встреч, возбужденный подзащитный плавно подсел за стол к престижному юристу. Не переставая улыбаться, Илья подпер кулачком небритый подбородок и внимательно уставился на дамского угодника. Тот стал говорить о заметном продвижении дела в пользу Сусова и, что, по счастью, появились ранее не учтенные обстоятельства, снимающие с него вмененную вину.
– Если мы не договоримся с прокурором, то в суде разобьем в пух и прах все их, так называемые, обвинения! Из криминальных кругов мне пришла малява, что ниточки ведут к одному заинтересованному лицу, бывшему братку, а ныне успешному предпринимателю Владимиру Афанасьевичу Едренкину!.. Илья, ты меня слышишь? Что ты сидишь и сияешь, словно масленый блин? Я стараюсь, верчусь, как белка в колесе, а он улыбается!..
– Все хорошо, Геннадий! Не обижайся, но я решил пойти на полное откровение с прокурором!..
– Ты с ума сошел, кретин!– подскочил на стуле ошарашенный Наплевако.– Я много лет практикую, и заметь, с успехом, безнадежные процессы и тяжбы, но такую глупость с твоих уст слышу впервые! Ты не понимаешь, во что ввязываешься! От твоей безрассудной исповеди полетят многие головы важных персон!..
– А мне начхать на них! Я должен освободить свою душу от всего, что напортачил за всю свою паскудную жизнь! Чтобы, уже сейчас, не стыдно было смотреть в глаза дочери…
– Чистеньким хочешь быть, Илья? Наш общий знакомый Петр… э-э-э… будет очень недоволен!..
– Прощай, Геннадий!– ответил с улыбкой Сусов и ушел с конвоиром в камеру. На его сердце было легко и покойно, будто он заново родился, и впереди предстояла, как бы это не звучало банально и выспренно, жизнь честного человека. Соседа по нарам, Лизопяткина, уже не было. Пользуясь депутатской неприкосновенностью, государственного мужа выпустили под залог и по подписку о не выезде, до дальнейшего разбирательства его пустякового дела.
4
В тишине камеры, само собой, возникли воспоминания о детстве, да такие подробные, что Илья даже удивился. В эту ночь Сусов пробудил в себе многое, о чем давно позабыл. Раньше, буднично наслаивая в своей жизни на предыдущий маловажный миг последующие моменты, он скрывал их от себя и в то же время состоял ими одновременно, не сознавая этого в полной мере. Теперь же, эти утаенные крупицы подсознания с калейдоскопической легкостью и яркостью представали перед глазами, а сам он терял себя,– устоявшегося в мировосприятии, то есть, он был этими крупицами и нисколько не противился этому. Полуденный стрекот кузнечика в высокой траве у набережной, смешанный аромат дыма папирос «Казбек» и кислого харчо на кухне бабушки Эллы, прогорклый вкус рыбьего жира, щекотная шершавость приоконных батарей с выпуклым тиснением и многое другое отчетливо проявились сквозь заслоны, сложившегося в привычках, обусловленного ума…
От своего рождения и до первого крика дочери, Илья пролетел в считанные минуты и особенно остро увидел, как любил, и отталкивал от себя существо с двумя тощими косичками. И все потому, что достоверно знал, что Авдотья не его дочь…
