«Куда делись
Шумный, безликий гул города, в котором господствовал «Автоматический сочинитель», внезапно затих. Его сменила гнетущая, давящая тишина небольшой, захламленной квартиры, где каждый предмет казался частью увядающего, но упрямого мира.
Артур Хок, которого коллеги звали просто Последним, был изможден, его старое, но когда-то сильное тело казалось слишком тяжелым для тонких костей. Артур сидел за столом, склонившись над кипой пожелтевших листов. Стеллажи до потолка, ломившиеся от старых, потрепанных книг – классики, авторских изданий, пыльных томов, которые теперь никто не читал – были его крепостью. Повсюду царил творческий беспорядок: стопки исписанных рукописей, рассыпанные карандаши, пустые чашки из-под остывшего кофе, въевшийся в дерево запах старой бумаги и пыли. На столе, рядом со стареньким, медленно гудящим ноутбуком, лежала стопка чистых листов и перьевая ручка – реликт из другого времени, его верный, непокорный инструмент.
Лицо Артура было испещрено морщинами, каждая из которых, казалось, была глубоким следом мысли и переживания. Глаза усталые, красные, но в их глубине еще горела та самая искра, которая отличает художника от ремесленника, человека – от машины. Он пытался писать, но его рука, когда-то уверенно выводившая слова, теперь предательски дрожала. Ручка царапала бумагу, затем рука устало опускалась. Артур глубоко вздыхал, потирая виски, словно пытаясь выдавить из себя не слова, а саму усталость, накопившуюся за годы борьбы.
Солнечные лучи, пробиваясь сквозь грязное окно, освещали танцующие пылинки над рукописями, создавая эфемерный, меланхоличный танец. Протертые локти его старого шерстяного свитера говорили о многих часах, проведенных за этим столом. Пересохшая чернильница рядом с ручкой словно символизировала иссякающий источник. В воздухе витал слабый, но отчетливый запах застоявшейся, но родной атмосферы: старой бумаги, остывшего кофе, легкий привкус плесени от влажных углов, запах надежды, переходящей в отчаяние.
На стене, приколотая к старому календарю, висела пожелтевшая вырезка из журнала – его имя под заголовком рецензии на один из его первых, когда-то многообещающих романов. Напоминание о былых временах, когда его голос еще имел вес, когда его слова могли достичь чьего-то сердца. Теперь его голосу было суждено утонуть в бесконечном, безликом океане. В этой комнате царила тишина, прерываемая лишь скрипом стула, его тихим вздохом и редким, далеким звуком проезжающей машины на улице. Это была полная противоположность какофонии предыдущей сцены, но эта тишина давила не меньше, а быть может, и сильнее.
Артур тяжело поднялся из-за стола, его колени хрустнули. Он побрел на кухню, каждый шаг отдавался глухой болью в мышцах. Холодильник, старый и обшарпанный, встретил его равнодушным гудением и пустотой. Несколько яиц, засохший кусок сыра, остатки вчерашней, едва ли аппетитной еды. Он смотрел на них с безнадежностью, которая была с ним уже много месяцев.
«Детям нужно есть», – прошептал он себе под нос, его голос был сухим и хриплым. На дверце холодильника висели яркие, наивные рисунки – домики, солнце, улыбающиеся человечки. Это были рисунки его детей, и каждый из них был острым уколом, напоминанием о его провалившейся обязанности кормильца. Это была не просто творческая борьба; это была борьба за выживание, где на кону стояло будущее тех, кого он любил больше всего.
Он включил старенький планшет, который использовал только для редких электронных писем и проверки новостей – мир за пределами его маленькой крепости. Экран засветился, обдав его блеклым светом. И тут же наткнулся на новостной репортаж. На экране – улыбающиеся, самодовольные лица мистера Боулена и Адольфа Найпа. Они объявляли о новых рекордных продажах AI-сгенерированного контента, о росте акций их компании, о том, как «Автоматический сочинитель» «освободил человечество от бремени творчества». Голос диктора был слишком оптимистичным, слишком радостным, его интонации звучали издевательски.
На экране появились графики. Кривая доходов «Автоматического сочинителя» стремительно устремлялась вверх, пронзая потолок, в то время как доходы «традиционных авторов» – схематичная, почти незаметная тонкая линия – неуклонно падали до нуля. «Человеческий труд становится нерентабельным и неэффективным по сравнению с машиной», – равнодушно сообщал диктор, и эти слова звучали как смертный приговор.