Под шквал аплодисментов, который накрыл зал волной, Найп опустил взгляд. В этот момент он не чувствовал триумфа. Он чувствовал лишь глубокое, пронзительное одиночество и жуткое осознание того, что его «победа» — это лишь еще один шаг в пропасть, которая поглотила его самого и тех, кого он, возможно, предал: того прежнего себя, что мечтал о строчках, и тысячи других писателей, чьи жизни были отданы слову.
В то самое время, когда Адольф Найп купался в механическом блеске искусственного триумфа, мир за пределами сверкающих стен «Боулен Корп» являл собой совсем иное зрелище. Улица Паблишерс-стрит в старом районе города, некогда известная как сердце издательского мира, теперь представляла собой скорбный памятник ушедшей эпохе. Угловатые, некогда величественные здания традиционных издательств, чьи фасады, украшенные барельефами муз и мыслителей, когда-то были символом культуры, теперь стояли с пустыми, пыльными окнами.
На некоторых висели выцветшие таблички «ПРОДАЕТСЯ» или «АРЕНДА», покрытые граффити и потеками от дождей, словно природа сама оплакивала их падение. Кирпичная кладка и бетонные блоки этих мастодонтов прошлых веков резко контрастировали с сияющими футуристическими небоскребами, что доминировали на горизонте, отражая равнодушное, безразличное солнце. Изредка мимо проходил одинокий пешеход – бывший редактор, чья осанка выдавала усталость, или некогда успешный автор, который теперь просто пролистывал новости на своем дешевом планшете, не замечая или игнорируя призраки своего прошлого.
За одним из разбитых окон, сквозь щель в наглухо закрытых дверях, можно было разглядеть интерьер бывших офисов. Пустые столы, на которых осталась лишь толстая корка пыли, словно снежный покров на могиле. Разбросанные листы бумаги, застывшие мониторы, давно уже лишенные питания. Возможно, на полу валялась чья-то забытая, покрытая паутиной кружка или старая, но еще рабочая пишущая машинка – символы ручного труда и живого человеческого присутствия, теперь низведенные до археологических артефактов.
В нескольких кварталах, в новом, блестящем торговом центре, располагался «Книжный Мир: Отделение Боулен» — часть корпоративной империи Боулена. Он был заполнен стеллажами, уходящими в бесконечность. Но вместо привычного разнообразия, все книги здесь выглядели одинаково «правильно» и «идеально». Яркие, кликбейтные названия сияли с обложек, созданных безупречным ИИ, отшлифованных до рекламного совершенства. Тексты внутри, если их пролистать, были идеально выверены, без единой стилистической ошибки или опечатки, но в них не было «души», не было индивидуального авторского голоса. Каждый параграф был построен по идеальному алгоритму вовлечения, каждая сюжетная линия продумана для максимальной потребительской удовлетворенности. На электронных дисплеях крутились рекламные ролики ИИ-бестселлеров, озвученные синтетическими, идеально сбалансированными голосами, которые звучали так утешительно и безлико, что вызывали легкое чувство тошноты.
Звуковой ландшафт здесь был почти стерилен: тишина, нарушаемая лишь редким скрипом ветра в пустых зданиях бывших издательств, отдаленный, монотонный шум транспорта, и фоновый, ненавязчивый, алгоритмически генерируемый эмбиент из книжного магазина. Мир словно замер в ожидании, погребая под собой все, что было живо.
В тесной, пропахшей затхлым воздухом, старой бумагой и горьковатым запахом остывшего чая квартире, скрытой на самой окраине города, горел тусклый свет. Это было убежище, одно из многих подобных, разбросанных по разным уголкам метрополии, где еще теплилась искра человеческого слова. За столом, заваленным исписанными вручную рукописями и старым, гудящим ноутбуком, сидел сидел Артур Хок, которого коллеги по несчастью в шутку звали Последним независимым писателем. Каждый раз, когда он ерзал, старый деревянный стул издавал протяжный скрип, словно жалуясь на тяжесть судьбы. Рядом с ним, на полу, стояли пустые кружки из-под почти холодного кофе и недоеденные, сухие пайки. На стене висели вырезки из старых газет, упоминающие его давно забытые книги, и пожелтевшие фотографии авторов, которых он безмерно уважал, – все, что осталось от его былой жизни и признания.
С ним были еще несколько таких же, изможденных авторов, чьи лица были бледны, а глаза полны усталости и разочарования. Их одежда была проста, даже поношена, но в каждом жесте, в каждом взгляде читалась глубокая, почти надломленная интеллигентность. Они говорили о своих неудачах: об очередных отказах издательств, которые теперь требовали «ИИ-совместимости» и «алгоритмической предсказуемости», о резком падении доходов, о невозможности прокормить семьи.