Этическая ошибка обеих героинь, отказ от возможности быть хозяйкой собственной судьбы, связана еще с одним их общим качеством – навязчивым стремлением игнорировать собственную природу.
Бланш Дюбуа представляется и окружающим, и самой себе аристократкой, южной леди. В то же время ее скрытая природа берет в ней верх[580]. В Орлеане узнают о ее любовных похождениях и скандалах, из-за которых ей отказывают от места и фактически выселяют из родного города. Это скрытое животное начало Бланш ненавидит в Стэнли и не принимает в самой себе, по сути повторяя судьбу своего супруга-гомосексуалиста, который кончает с собой, потому что не в силах примириться с собственной природой. Все живое, естественное Бланш отвратительно, как она, по крайней мере, думает. Но ревнивая природа мстит ей, обретя очертания Стэнли, срывая маски, разрушая мир иллюзий, в котором героиня пытается скрыться, и тот образ южной леди, который она старательно выстраивает в глазах других.
Ольга в рассказе Сенчина обнаруживает то же свойство. Она живет мечтами о семейной идиллии с мужем и не принимает собственную природу, которая подталкивает ее к любовнику. В рассказе выясняется, что Ольга уже однажды уступила природе, забеременела от Виктора, но сделала аборт, пытаясь себя обмануть.
Сцены, где героини Теннесси Уильямса и Романа Сенчина уступают природе, почти полностью совпадают. Бланш сопротивляется, когда Стэнли пытается ее изнасиловать, но в конце концов безвольно ему отдается: «Бланш застонала. Горлышко бутылки падает на пол. Она опускается на колени. Стэнли подхватывает это безвольно обмякшее тело на руки, несет на постель»[581].
Ольга, как и Бланш, поначалу сопротивляется, но недолго: ужас, страх перед убийством уступают в ее сознании место тайному удовольствию и безволию: «Повернулся. Был до того ужасен и красив, что Ольга не смела двинуться… Подхватил ее на руки, унес в комнату. Положил на кровать, легко сдернул трусы. Повозился со своей одеждой, разбросал ее ноги. Лег сверху. Ольга очнулась от оцепенения, забилась было, закричала и обмякла, безвольно покачиваясь на перине, придавленная приятной, тугой, терпкой тяжестью»[582]. В обеих ситуациях мужчины подхватывают безвольных женщин и несут их на постель.
Таким образом, Теннесси Уильямс и Роман Сенчин демонстрируют нам разрыв между тем, что сами героини думают о себе, и тем, чем они на самом деле являются. Интересно, что и Стэнли, и Виктор чувствуют этот разрыв в героинях и открыто о нем говорят: «Стэнли. Да бросьте же вы это горлышко! Ну!.. Мы же назначили друг другу это свидание с первой же встречи»[583]. Виктор, упрекая Ольгу, фактически произносит то же самое, только другими словами: «Природу не обманешь»[584].
Финалы пьесы и рассказа несколько различаются, но и в них прослеживается некоторое подобие. Бланш окончательно погружается в иллюзии, отворачивается от жизни, сходит с ума, и за ней приезжают врач и надзирательница из психиатрической лечебницы. Ольга после ухода Виктора погружается в панические мысли о самоубийстве, об отказе от жизни, а затем за ней приезжают полицейские.
Мы попытались проследить возможные совпадения двух текстов, разделенных временем и имеющих разную жанровую природу. Несмотря на различие культурных кодов, современная реалистическая проза и американская драматургия 1940-х годов обнаруживают удивительное сближение, похожим образом организуя пространство, время, действие, персонажную структуру и конфликт. С чем связаны эти пересечения, сейчас сказать трудно. Возможно, здесь свою роль сыграл драматургический инстинкт Сенчина, ярко проявляющийся в его малой прозе, возможно – общие трагедийные основания обоих текстов. Но скорее всего, оба автора, оказавшиеся в эпохах слома, обнаружили поразительную восприимчивость к собственному времени и одинаковое умение схватывать историческую и географическую ситуацию сложного культурного перехода.
Американская проза XX века испытала огромное влияние русской классики и во многом была ею сформирована. Достаточно вспомнить, какую роль сыграл Тургенев в становлении Генри Джеймса, Чехов – Эрнеста Хемингуэя, а Достоевский – в становлении Драйзера, Фицджеральда и Фолкнера. Американский прозаик Генри Миллер (1891–1980), автор романов «Тропик Рака», «Тропик Козерога» и других, не был в этом смысле исключением. Русская литература и русская мысль рубежа XIX–XX веков сыграла важную роль в его развитии, как интеллектуальном, так и художественном. Еще в молодости, по его собственному признанию, он пережил невероятное увлечение Достоевским. С годами оно нисколько не ослабевало, а лишь усиливалось[585]. Миллер также испытал влияние русской философской мысли. В молодости он штудировал бунтарские книги Бакунина и Кропоткина, знаменитых теоретиков и практиков русского анархизма, впоследствии цитировал их[586], пересказывал их идеи[587]. Кроме того, известно, что он читал Гоголя, Шестова, Бердяева.