Обнаружение воли у Генри Миллера и у Андрея Иванова есть ключ к разгадке замысла. Но познать ее и окончательно проникнуть в замысел можно, лишь совпав с ее движением, открыв ее при этом в себе самом. Персонажи Миллера и Иванова в какой-то момент оказываются подхвачены общим движением жизни. Миллер-персонаж, становясь дионисийским танцором, движется к всеобщему, к своему глубинному «я», постоянно превращаясь в доисторического человека, полукозла-полутитана[659], преодолевает изолированность, очерченность индивидуальным, включаясь в замысел. Он теряет ощущение себя как высшей формы и приобретает чувство, что он – физическое тело среди подобных тел, форма среди других форм. Миллеру кажется, что он утрачивает собственную биографию и даже имя.
Нечто подобное происходит с персонажем Иванова. Приближаясь к сущности жизни в самом себе, он постепенно деиндивидуализируется, обезличивается, становится физическим телом, предметом среди других предметов. Работая моделью для начинающих художников, он приходит к ясному осознанию этого процесса: «Меня рисовали девушки и мальчики. Я был этим очень доволен. Прежде всего, тем, что был всего лишь материал. Физический объект. Повод для ковыряния карандашом. Такой же как кувшин, бюст, чучело. Безымянный»[660]. Юдж теряет собственную идентичность и даже имя, превращаясь в одного из многих[661].
Деиндивидуализация, обнуление, утрата персонажем свойств, игнорирование императивов привычной этики имеет в романах Генри Миллера и Андрея Иванова религиозный смысл. В данном контексте принципиален общий литературный источник, на который оба писателя, выстраивая путь своих персонажей, ориентируются. Это «Божественная Комедия» Данте. Текст Данте, представляющий модель человеческого пути и развития истории, имел, как известно, огромное значение для литературы европейского модернизма, и многие крупные авторы, такие как Конрад, Элиот, Паунд, Джойс, Каммингс, строили свои тексты и даже творческую эволюцию, ориентируясь на сюжет «Божественной Комедии». Генри Миллер и Андрей Иванов не стали исключением. Э. Йонг трактует этапы творчества Миллера как путешествие Данте по загробному миру, начавшееся в Аду («Тропик Рака») и закончившееся в Раю («Колосс Маруссийский»). Миллер-рассказчик вспоминает Данте и цитирует его главным образом в романе «Тропик Козерога». Герой совершает путешествие в сферу предсуществования жизни, к бессознательному, к воле, к изначальности, символом которой становится его жена Мона: «…я видел слово „Надежда“, насаженное на вертел, – вот оно обжаривается, истекая жиром, непрерывно вращаясь в глазнице третьего глаза. Я слышал невнятное бормотание ее грез на давно забытых языках, сдавленные вопли, гулким эхом отдающиеся в мельчайших трещинах, стоны, хрипы, вздохи облегчения, свист рассекающих воздух плетей»[662]. Миллер демонизирует Мону, уподобляя взаимоотношения с ней дантовскому погружению в Ад, в отчаяние, в область, где теряется почти все субъективное, этическое, и в том числе надежда на спасение.
В ключевых романах Андрея Иванова («Путешествие Ханумана на Лолланд», «Харбинские мотыльки», «Бизар») герои-рассказчики (Юдж Сидоров, Борис Ребров) по мере развития сюжета погружаются в личный Ад, в кошмар первоначала, лишаясь этики и субъективных свойств. Они совершают движение от одной безысходности к другой, всякий раз почти достигая предела отчаяния. Но, достигнув его, неизменно делают шаг в новый мир, который, возможно, станет их Чистилищем. Юдж в конце романа «Бизар» бежит из датской тюрьмы на свободу, а Ребров – из оккупированной Эстонии в свободную Швецию.