В «Бизаре» все усилия, предпринятые персонажами, оказываются напрасными. Даже тщательно продуманные авантюры и махинации заканчиваются неудачно. Герои либо теряют деньги, либо попадают за решетку. Мир совершенно равнодушен к их усилиям. Дольше всех в достижении своих целей упорствует гуманист мистер Винтерскоу. Он пытается восстановить старый замок, восстановить смыслы, организовать монастырь и коммуну, систематизировать реальность, измерить ее человеческими мерками. Символическое значение приобретает в романе анекдотическая история с паркетом[649]. Мистер Винтерскоу намеревается снять паркет, положить обратно и для пущей точности заставляет Юджа пронумеровать каждую дощечку. Они покрывают паркет специальным пластиком, начинают долгую работу, отмечая дощечки буквами и цифрами. Однако случайное появление литовских рабочих, ничего не знавших об этой затее, обнуляет весь труд. Пластик оказывается скомкан, а буквы размазаны. Систематизировать, упорядочить пространство почему-то невозможно, и герой философски сетует: «К сожалению, в этом мире сплошной беспорядок. <…> Человек бессилен. Человек никогда не справится с этим. Никогда!»[650] Уклоняющийся от соблюдения этических императивов мир несправедлив к человеку, но персонажи Андрея Иванова, подобно персонажам Миллера, принимают это и отказываются от желания что-либо менять. «Мир спасать! А кому это нужно?»[651] – задается вопросом Хануман.
Демонстрируя тщетность всех рациональных попыток усмирить, познать, подчинить мир, персонажи Генри Миллера и Андрея Иванова констатируют внечеловеческий характер замысла вселенной. Они отвергают антропоцентрическое видение мира или хотя бы гуманистическое и представляют себе реальность без человека, вне человека, осознавая человеческую историю как короткий этап в существовании вселенной. Миллер в романах «парижской трилогии» и в «Колоссе Маруссийском» постоянно задается вопросом о характере замысла вселенной, пытается проникнуть в него интуицией, воображением, передать его многослойными мифологическими сюжетами, нередко предлагая пародийные версии антропогенеза[652]. Персонажи Андрея Иванова не предпринимают усилий, чтобы проникнуть в этот внечеловеческий замысел, однако они также задаются подобными вопросами: «До нашего появления на этой убогой планете, – рассуждает Юдж, – чертова Вселенная существовала целую вечность. После нас будет существовать столько же»[653].
Представление о непостижимости мира, о внечеловеческом замысле заставляет центральных персонажей в романах Миллера и Иванова прийти к выводу о том, что в основе сущего присутствует некая сила, воля, пронизывающая человека и все вещи, отчего мир всегда видится изменчивым, становящимся. И Миллер, и Иванов прибегают к общему способу репрезентации этой бестелесной энергии, раскрывая ее техникой каталога, чередования вещей и действий. Каталоги часто возникают в урбанистических зарисовках романа «Тропик Рака»: «Сен-Сюльпис! Толстые колокольни, кричащие афиши на дверях, мерцающие алтарные свечи… Площадь, которую так любил Анатоль Франс, – бормотание, доносящееся из-за алтаря, плеск фонтана, воркующие голуби, хлебные крошки, исчезающие словно по волшебству, и глухое урчанье в пустых кишках»[654].
Андрей Иванов в «Бизаре» каталогизирует предметы: «У них были семьи, по нескольку семей на каждого, дети, кредиты, квартиры, машины, работы…»[655] Однако еще чаще он вводит в текст перечни действий: «Растить траву, пропалывать ивовый сад, бродить коридорами замка, выплескивать воду из окон, бесконечно латать крышу, переставлять посудины, бросать уголь в топку, выгребать шлак, выплескивать воду»[656]. И у Миллера, и у Иванова каталоги, перечни предметов и действий ставят целью ослабить материальное и обнаружить спрятанную в дискретных формах жизни волну, движение, энергию, которая их порождает[657].
Эта сила и есть подлинное начало вселенной и всех ее проявлений. Проблема лишь в том, что повествователи у Миллера и у Иванова дают этой силе разную оценку. Миллер восторгается ею как источником удовольствия и вселенской мудрости, в то время как Юдж Сидоров ужасается ею и воспринимает как злую волю, тупую биологическую силу, заражающую человека грехом и разлагающую его: «Иногда самые незатейливые предметы внушали ужас: за ними маячила судьба, рок, предопределение и что-то вроде того»[658].