В романе Андрея Иванова картина моря подталкивает персонажа к похожим экзистенциалистским размышлениям: «Это же самая грандиозная свалка! Море! Посмотри на него! Это же омерзительно! Отвратительная безличная масса воды, вот и всё! <…> Морю безразлично, если ты в него плюнешь. Ему даже по кайфу будет умножиться на каплю. Ты не можешь его пнуть ногой или дать тычка. Понятно, что камню, о который ты споткнешься, нет дела, он и не почувствует боли, если ты пнешь его в отместку. Но море ты даже ударить не сможешь! <…> Оно будет издеваться, кривить тебе рожи, смеяться в лицо, а ты ничего не можешь ему сделать, ничего!»[642] Персонаж Иванова в этой сцене, как мы видим, также утверждает изначальную разобщенность человека и мира. Морю, реальности нет дела до человеческих расчетов, ценностей, планов на жизнь. Упоминание Хануманом камня отсылает читателя к хрестоматийному эпизоду в романе Ж.-П. Сартра «Тошнота», где камень, поднятый с земли, вызывает тошноту и омерзение своей иррациональностью, бессмысленностью, равнодушием к человеческим ценностям. Море в представлении героя оказывается хуже, еще экзистенциально тошнотворнее, нежели камень.
Абсурдность становится безусловным свойством той реальности, которую изображают Генри Миллер и Андрей Иванов. Она всегда – область случайного, единичного, отменяющего человеческие обобщения. Анекдотичны и нелепы уже сами истории, которые происходят с персонажами Миллера и Иванова, и не случайно оба писателя, как мы уже отмечали, постоянно обращаются к жанру анекдота и фактически составляют из анекдотов свои нарративы[643]. Достаточно вспомнить историю Филмора, сбежавшего от своей невесты («Тропик Рака»), или эпизод похищения лодочного мотора («Бизар»). При этом Андрей Иванов оказывается менее радикальным, нежели Миллер. В отличие от автора «Тропиков», он строит свой роман не как хаотичное нагромождение анекдотов, а организует эпизоды в логической и временной последовательности, избирая более осторожную стратегию Кнута Гамсуна («Голод»).
Это выглядит тем более парадоксальным, если учесть, что Иванов более открыто и форсированно, нежели Миллер, заявляет о хаотичности и бессмысленности жизни. Уже в самом начале романа «Бизар» Юдж и Хануман ведут такой разговор:
«Это все равно бессмысленно, – добавил я. – Ворочайся, не ворочайся – все бессмысленно!
– Да, да,
Предметная реальность и природа неизменно выглядят у Иванова бессмысленными, духовно пустыми, безучастными к человеку: «Так и было: в природе чувствовались скудость и безразличие»[645]. В конце первой части «Бизара» Хануман и Юдж слушают старика, который вдохновенно философствует: «Жизнь бессмысленна, – наконец изрекал он, и мы с Хануманом кивали. – Вы читали Кьеркегора? Почитайте! В жизни нет смысла, у нее нет причины, сама жизнь – следствие случайного совпадения чисел, или, если хотите, букв, цветов, красок, в ней есть что угодно, кроме смысла»[646]. В одном из писем матери Юдж читает фразу, которая ему запоминается: «…жизнь устроена так глупо, как будильник, стрелка выпала, и не можешь сказать, который час»[647]. Образ будильника без стрелки отсылает нас к эпизоду из второй части романа Уильяма Фолкнера «Шум и ярость», где фолкнеровский Квентин также оказывается не в состоянии разгадать замысел жизни; он убеждается в ее глупости, несправедливости и делает символическую попытку остановить ее течение, оторвав стрелки от циферблата. Стрелки оторваны, но часы все равно продолжают работать, жизнь идет своим чередом, игнорируя этические усилия человека.
Мир создан не в соответствии с человеческой логикой, и потому все попытки навязать ему смыслы, отстоять ценности, добиться целей обречены на провал. Миллер в своих романах неизменно издевается над американской мечтой, но в то же время осуждает доктрины, стремившиеся исправить мир[648].