Когда отец поступил в ЛГУ, хрущевская «оттепель» постепенно сходила на нет, уступая место новым заморозкам. Однако ее инерция, ее настроения в советском обществе по-прежнему сохранялись. Особенно среди студенчества. В те годы на филфаке ЛГУ учились те, кто так или иначе оставил след в литературной жизни Ленинграда – Петербурга: будущие поэты, прозаики, переводчики и литературные критики В. Б. Кривулин, В. Л. Топоров, Е. А. Игнатова, Е. А. Шварц, С. Г. Стратановский, С. С. Гречишкин, Б. Ю. Улановская, М. Д. Яснов, Е. А. Звягин. Они не просто учились вместе, не просто встречались в аудиториях на лекциях, не просто курили в перерывах между парами. Их связывало нечто большее – стремление к интеллектуальной независимости, которое каждый из них по-своему демонстрировал. Они организовывали независимые семинары, кружки – научные, литературные, где неизменно царила атмосфера полубогемной свободы, где ниспровергались признанные авторитеты советской культуры. Обсуждались новинки западной литературы, самиздат и книги тех авторов, российских и зарубежных, о которых в официальных местах было не принято говорить (Мандельштам, Пастернак, Ахматова, Гумилев, Кафка, Керуак). Алексей Аствацатуров на несколько лет стал частью этого круга, погрузившись в атмосферу интеллектуальной и философский вольницы. Он увлекался левой мыслью, читал Т. Адорно, Г. Маркузе, М. Хоркхаймера, спорил с друзьями по поводу Лукача, высмеивал преподавателей-ретроградов, восхищался Тарковским и Вайдой, хранил дома самиздат, пил кофе в «Сайгоне», сочинял стихи, подписывал письма в защиту диссидентов. Но все-таки основным в его жизни оставалась наука. Именно в ней он стремился сохранить внутреннюю независимость и только с ней связывал свои интеллектуальные поиски.
Качество сильного ученого во многом зависит от его учителей, от той научной традиции или среды, которая его формирует, из которой он вырастает и с которой в итоге вступает в единоборство. И чем сильнее такая традиция, тем, безусловно, значительнее его вклад в науку вне зависимости от того, принимает он эту традицию или отвергает.
Мне, поступившему в ЛГУ в середине 1980-х, филфак напоминал курсы иностранных языков, где заодно читались общефилологические дисциплины. На западные отделения (английское, немецкое, испанское) поступали главным образом затем, чтобы выучить иностранный язык и подыскать потом оплачиваемую работу: переводчики (военные и гражданские) и экскурсоводы «Интуриста» в те годы очень неплохо зарабатывали. Во второй половине 1960-х, когда отец поступил на филфак, ситуация была несколько иной. Филфак постепенно прагматизировался, но его атмосфера по-прежнему сохраняла присущий дореволюционному университету академизм, ориентированность на научное знание. Академический контекст, в котором оказался студент Алексей Аствацатуров, было принято называть ленинградской филологической школой. Школа не имела внятных методологических установок, но впечатляла яркими именами. Еще были живы и работали классики русской филологической науки: В. М. Жирмунский, М. И. Стеблин-Каменский, М. П. Алексеев, В. Я. Пропп, О. К. Васильева-Шведе, Б. Г. Реизов, П. Н. Берков. Русскую литературу читали Д. Е. Максимов, В. А. Мануйлов, Г. П. Макогоненко, Б. Ф. Егоров, зарубежную – В. Е. Балахонов, М. Л. Тронская, Е. И. Клименко. Классическую – А. И. Доватур, Я. М. Боровский. На филологическом факультете проводил занятия Е. Г. Эткинд, литературовед, стиховед, переводчик, чьи лекции пользовались неизменной популярностью и собирали большие аудитории. Но безусловной легендой тех лет был профессор Г. А. Бялый; он вел спецкурс, посвященный Достоевскому, на который собиралось столько народу, что даже огромный актовый зал филологического факультета не мог вместить всех желающих.