Параллельно с диссертационными заботами он начал всерьез заниматься Фридрихом Ницше. Это было связано с заказом ленинградского издательства «Художественная литература» подготовить том произведений Ницше в новых переводах. В работе над томом приняли участие такие известные петербургские переводчики, как Г. Ю. Бергельсон, М. Ю. Коренева, В. Л. Топоров. Отец же занялся написанием вступительной статьи и комментариев. Ницше и Шопенгауэр всегда входили в сферу его интересов. В самом конце 1980-х в независимом лектории он даже прочитал небольшой курс, посвященный двум философам. Были и доклады, связанные с частными проблемами, касающимися Ницше. Теперь задача оказалась куда более сложной – написать монографическую статью, ориентированную на широкого читателя, но при этом научную. Отец блестяще справился с задачей. Его статья и комментарий фактически стали первой попыткой в СССР непредвзято осмыслить наследие Ницше. В своей версии философии немецкого мыслителя он опирался на идеи О. Финка, М. Хайдеггера, дополняя анализ философских идей Ницше филологическим анализом и представляя автора «Заратустры» не только мыслителем, но и литератором[678].
Даже сейчас, когда издано собрание сочинений Ницше, когда опубликованы монографии и сборники российских ученых, когда защищены многочисленные диссертации, та первая статья Алексея Аствацатурова нисколько не потеряла своей актуальности. Именно в процессе работы над ней у него появился интерес к игре как к культурному феномену, претерпевавшему любопытную эволюцию на протяжении всей европейской истории. Он обнаружил тот ракурс, который помог ему по-новому оценить литературные памятники и направления, в отношении которых у германистов как будто бы уже сложился консенсус и которые вследствие этого приобрели «неподвижность».
Другой важной работой стала подготовка к публикации книги В. М. Жирмунского «Немецкий романтизм и современная мистика» (1914). Это была первая книга Жирмунского, которая принесла ему шумный успех не только в академической среде, но и в литературных кругах. Написанная в стилистике эстетической критики и в интеллектуальной традиции духовно-исторической школы, работа была посвящена романтической эстетике, поэтике, топосам, мифам и стоящему за ними романтическому чувству. Отец считал ее образцовой в научном отношении и опирался на нее в своих исследованиях романтизма. В СССР книга ни разу не переиздавалась, и отец видел свой долг в том, чтобы представить ее российскому читателю как памятник российской филологической мысли и как исследование, еще не потерявшее своей актуальности. Он составил подробный комментарий к книге и написал обстоятельную вступительную статью, которая представила Жирмунского в новом для истории российской науки контексте и объяснила природу его критического отношения к русским формалистам, а также основание его ранних работ в области литературы и поэтики[679]. Жирмунский как филолог, говорилось в статье, соединял традиции немецкой филологической школы (Дильтей, Гундольф, Вальцель) и философии интуитивизма (Лосский); именно это сочетание позволило Жирмунскому сделать ряд чрезвычайно важных наблюдений, выводов и впоследствии выступить с критикой формального метода. Эта статья была значительным вкладом в изучение проблем гуманитарной науки. Ряд отдельных ее положений были развиты в работе «Фридрих Гундольф и Виктор Жирмунский»[680], а также в докладе, прочитанном на юбилейной конференции, посвященной 110-летию со дня рождения Жирмунского (2001).
В 1990-е отец не оставлял и сугубо историко-литературных занятий. Предметом его исследований стало творчество Э. Т. А. Гофмана, которому в свое время он посвятил свою первую курсовую работу. Теперь отца заинтересовал, как он сам выражался, «черный Гофман», то есть те силовые линии в творчестве великого прозаика, которые были связаны с готическими (макабрическими, черными) традициями предромантизма. Он изучал их трансформацию в контексте гофмановского чувства жизни, романтического, осложненного идеей двоемирия, распада эпмирического и духовного, и, поскольку предметом изучения в итоге оказалось бессознательное, обратился к классическим работам психоанализа. Он перечитывал Фрейда, активно использовал его идеи, интерпретируя Гофмана, однако ни в коем случае не впадал в радикализм представителей фрейдистского литературоведения. Там, где выводы Фрейда противоречили историко-литературной очевидности, он неизменно вступал с ними в полемику. Исследования тех лет будут опубликованы много позже[681].
Уже в конце 1980-х, будучи преподавателем Академии гражданской авиации, отец начал сотрудничать с кафедрой философии, которую возглавлял профессор Ю. М. Шилков, и совмещал преподавание немецкого языка с чтением курсов по философии, а после защиты диссертации полностью посвятил себя преподаванию философии. Новая работа увлекла его. Он разрабатывал курс по истории философии, по философии права, теперь уже с энтузиазмом, без оглядки на идеологические ограничения.