Самым близким собеседником отца, разделявшим его музыкальные вкусы, стал в эти и последующие годы Г. З. Гимельштейн, его старый друг, филолог, преподаватель немецкого языка, переводчик, коллекционер классической музыки и ее блестящий знаток. Друзья проводили много времени вместе, слушая записи, обмениваясь впечатлениями, обсуждая нюансы исполнений, концепции классических произведений, предложенные дирижерами или исполнителями. Их общие интересы охватывали европейскую музыку от эпохи позднего барокко до середины XX века. Впрочем, разговорами о музыке их общение не ограничивалось. Немецкая литература, философия, политика также становились предметом обсуждений и частых споров.
В середине 1980-х начался новый этап научной деятельности отца. Он согласился на предложение своего друга и коллеги, искусствоведа Ивана Дмитриевича Чечота принять участие в нескольких междисциплинарных семинарах и конференциях. Чечот, тогда молодой преподаватель кафедры истории искусств истфака ЛГУ, совсем недавно защитивший диссертацию, в свое время частый гость на семинарах М. С. Кагана, вынашивал амбициозные планы обновления науки и даже скорее не столько науки, сколько интеллектуальной жизни Ленинграда. Великолепный знаток истории искусства, музыки, эстетики, необычайно одаренный ученый, харизматичный лектор, всегда окруженный преданными учениками, Чечот искал возможные пути синтеза областей гуманитарного знания (искусствоведения, музыковедения, литературоведения, философии), разведенных историей и превратившихся в изолированные, не связанные друг с другом дисциплины. Чечот мечтал о возрождении их единства и если не о возрождении, то хотя бы о возможном их диалоге.
Ту же цель, по сути, ставил перед собой и отец. Но объединяли их с Чечотом не только общие методологические поиски. Оба были германофилами и в определенной мере эстетическими консерваторами. Оба хорошо разбирались в вопросах эстетики. Оба любили и знали классическую европейскую музыку. Что касается различий в профессиональной сфере, то именно оно делало их интересными друг другу. Чечот демонстрировал отцу специфику искусствоведческого анализа, знакомя его с областью, которую тот знал слабо; в свою очередь, отец показывал другу возможности и перспективы литературоведческих подходов. Различие в темпераментах также по-человечески их сближало. Они начали общаться, обсуждать новости науки, горячо спорить о политике и строить общие планы.
Их первым проектом стала совместная лекция, посвященная искусству Третьего рейха, прочитанная на историческом факультете весной 1984 года. Отца, еще в молодые годы увлекавшегося Теодором Адорно и его идеями об истоках нацизма, эта тема занимала давно. Лекции предшествовала длительная подготовка, отбор иллюстративного материала, предварительное обсуждение. Отец подготовил свою часть лекции, посвященную литературе, Чечот – свою, посвященную нацистскому изобразительному искусству. Тема лекции, учитывая сложную внутриполитическую обстановку и усиливавшийся в стране перед самой перестройкой идеологический прессинг, была несколько рискованной, тем более что Чечот в духе кинорежиссера Ромма проводил аналогии между нацистским искусством и советским сталинского периода. Однако руководство факультета после некоторых раздумий согласилось на проведение лекции: формально речь шла о критике явления, как будто бы антагонистичного советской эстетике. Лекторы ставили общую цель, отчасти в духе духовно-исторической школы, отчасти следуя современным культурологическим теориям, в том числе и теории Кагана, – описать эстетическое чувство, в основании которого лежит массовый инстинкт и склонность к тоталитаризму, показать, каким образом оно реализуется в классических формах, приемах, в античных сюжетах. Помимо этого их интересовало парадоксальное соединение в нацистском искусстве чувства вечного, незыблемого, пространственного и чувства катастрофы, апокалипсиса. Исследователям удалось найти общие точки соприкосновения. Лекция имела большой успех: многочисленные слушатели разошлись в полном восторге.